Я записывал. Дача — пятнадцать тысяч. Машина — девять шестьсот. «Подарки» — несчитаемые, но регулярные. На зарплату четыреста двадцать в месяц. Арифметика — детская. Любой инспектор ОБХСС — любой, даже самый ленивый — увидит несоответствие.

— Артур, — сказал я. — Кто знает?

— Все. В обкоме — все. В районе — все, кто с ним работал. Хрящев — знает лучше всех, потому что сам — главный «даритель». Но — никто не скажет. Потому что Фетисов — замзав. А замзав — это власть. А против власти — не идут.

— Пока не идут.

— Пока, — согласился Артур. — «Пока» — ключевое слово, Дорохов. Ты его любишь.

Да. Люблю. «Пока» — мой любимый союз. «Пока» — означает: ситуация временная. «Пока» Андрей в безопасности. «Пока» Хрящев не нашёл нового хода. «Пока» Фетисов — неприкосновенный. «Пока» — но не навсегда.

— Артур. Спасибо. Я — не буду это использовать. Пока. Но — буду знать. И — дам понять, что знаю.

— Дорохов, — Артур серьёзно, без улыбки, без акцента (когда Артур говорил совсем серьёзно — акцент исчезал, как будто русский язык становился ему ближе). — Будь осторожен. Фетисов — не Хрящев. Хрящев — громкий, злой, но — глупый. Фетисов — тихий, спокойный и — умный. Умный враг — хуже злого. Злой — ошибается. Умный — нет.

— Знаю.

— Знаешь. Но — послушай ещё раз: не угрожай. Не показывай козырь. Намекни — и всё. Умный поймёт намёк. Дурак — не поймёт. Фетисов — поймёт.

— Понял.

— И ещё. Документов — нет. Ничего бумажного. Только — слова. Мои люди — разговаривали, не расследовали. Если Фетисов спросит «откуда знаешь» — у тебя нет ответа. Нет источника. Нет доказательств. Есть — только намёк. Этого — достаточно. Для умного — достаточно.

— Достаточно, — согласился я.

Положил трубку. Убрал маленький блокнот в карман.

Козырь. Не туз — козырная десятка. Не бьёт наповал — но заставляет задуматься. Дача на Сейме. «Волга» ГАЗ-24. «Подарки от хозяйств». Арифметика, которая не сходится. Информация, которую все знают — и никто не произносит вслух.

Я не собирался произносить. Не собирался угрожать, показывать, размахивать. Собирался — намекнуть. Одним словом. Одним взглядом. «Я знаю.» Без уточнений, без деталей, без «а вот у вас дача…». Просто — «я знаю».

Фетисов — умный. Умный — поймёт.

А если не поймёт — будет план Б. Но о плане Б — потом. Сейчас — план А: подготовить документы, навести порядок, встретить комиссию. И — намекнуть. Аккуратно, тихо, по-фетисовски. Его же методом. Его же шёпотом.

Две недели до комиссии. Четырнадцать дней — и каждый был — подготовка.

Зинаида Фёдоровна — перепроверила всю бухгалтерию. Каждый документ — на месте. Каждая цифра — трижды пересчитана. Каждая точка — поставлена. После ОБХСС — я дал команду: «Ни одной бумажки мимо бухгалтерии.» И — Зинаида Фёдоровна выполнила. Буквально. Даже карандаш, взятый из канцелярского шкафа, — в ведомости расходных материалов. «Палваслич, вы сказали — каждый гвоздь. Карандаш — не гвоздь. Но — записала.»

Лёха — склад. Документация — безупречная. После Чернова — Лёха относился к документам как к святыне: каждая накладная — в трёх экземплярах, каждый акт — подпись, печать, дата. Я проверил лично — ни одного пробела, ни одной неучтённой позиции. Цемент Артура — оформлен (Артур прислал документы ещё в июне — накладная, акт приёмки, оплата через московскую базу, всё чисто).

Антонина — коровник. Новый, блестящий, с документацией: проект с подписью Перепёлкина, шефский договор с в/ч, акты приёмки материалов. Каждый кирпич — на бумаге.

Подсобные хозяйства — ведомости, постановление ЦК (копия), отчёт по дворам. Петренко — больше не скупал чужое (или — делал это тише, но я — не нашёл).

Подряд — документация: положение, утверждённое правлением, протоколы собраний, расчёты бонусов, ведомости выплат. Всё — на бумаге. Всё — подписано. Всё — с печатью.

Четырнадцать дней — и колхоз «Рассвет» был готов к проверке так, как ни один колхоз в районе не был готов никогда. Не потому что прятали — потому что показывали. Каждый документ — на столе. Каждая цифра — прозрачна. Каждое решение — задокументировано.

Моя стратегия была простой — настолько простой, что в корпоративном мире она считалась банальной: прозрачность. Полная, абсолютная, демонстративная прозрачность. Приезжайте — смотрите — всё открыто. Ничего не прячем. Потому что прятать — нечего.

Фетисов ехал — искать. Я — готовился показать. Всё. И — намекнуть. Тихо.

Комиссия — через три дня. Конец ноября. Холод, грязь, серое небо. Деревня — знала (деревня всегда знала), и тревога висела в воздухе, как запах дыма. Но — не паника. Потому что за два года «Рассвет» пережил засуху, ОБХСС, Хрящева — и выстоял. Каждый раз. И — каждый раз — становился крепче.

Фетисов — ехал. Ну что ж. Пусть едет. Документы — готовы. Козырь — в кармане. Люди — на местах.

Встретим.

Они приехали в понедельник. Две машины — чёрная «Волга» (обкомовская, с шофёром) и серый «Москвич» (районный, Петров за рулём). Пять человек. Пять дней. Полная проверка.

Я встречал у правления — один, без свиты, без Кузьмича, без Крюкова. Осознанно: не нужно показывать армию. Нужно показать — хозяина. Спокойного, уверенного, с документами в руках и чистой совестью за спиной. Ну — почти чистой. Настолько чистой, насколько позволяла советская экономика.

Первым из «Волги» вышел Фетисов.

И — я наконец увидел его. Живого. Не контур, не тень, не «обкомовский голос по телефону» — человека.

Сухой. Подтянутый. Серый костюм — отглаженный так, что на нём можно было резать хлеб. Лицо — узкое, бледное, словно никогда не видело солнца. Тонкие губы — сжатые в линию, без намёка на улыбку. Очки — в золотой оправе, поблёскивающие на ноябрьском свету. Руки — маленькие, чистые, с аккуратными ногтями, которые не видели ни земли, ни масла, ни чего-либо, кроме бумаги и авторучки.

Он стоял у машины и осматривался — не быстро, не суетливо, а медленно, методично, как сканер. Взгляд — по фасаду правления, по двору, по дороге, по крышам деревни. Оценивал. Записывал — мысленно, в ту внутреннюю папку, которая заменяла ему блокнот.

За ним — двое: инструктор Маликов (молодой, лет тридцати, в костюме, который был ему велик — типичный обкомовский «подносчик снарядов») и экономист Рыбина (женщина лет сорока пяти, с папкой, с калькулятором «Электроника» и с выражением лица бухгалтера, который пришёл считать чужие деньги).

Из «Москвича» — двое районных: Петров (завотделом сельского хозяйства, знакомый, нормальный мужик, Сухоруковский) и Симонова (главбух райисполкома, пятьдесят лет, строгая, но честная). Статисты. Два из пяти. Но — свои.

— Дорохов Павел Васильевич? — Фетисов. Голос — ровный, тихий, без обертонов. Голос человека, который привык, что его слушают не потому, что он громкий, а потому, что он — власть.

— Он самый. Добро пожаловать в «Рассвет», Виктор Николаевич.

Рукопожатие. Рука Фетисова — маленькая, сухая, холодная. Как бумага. Пожал — коротко, без усилия, без контакта. Формальность, не жест.

— Кабинет для комиссии — готов? — спросил он. Не «здравствуйте», не «как дела» — сразу к делу. Фетисов не тратил слов на вежливость.

— Готов. Прошу.

Провёл их в правление — в комнату для совещаний. Стол — длинный, стулья — пять, документы — стопками, по темам, с закладками. Зинаида Фёдоровна — расстаралась: каждая стопка — подписана, каждая папка — пронумерована, каждый документ — в хронологическом порядке.

Фетисов — сел. Осмотрел стопки. Не тронул — осмотрел. Как шахматист осматривает доску перед первым ходом.

— Начнём с бухгалтерии, — сказал он.

Начали.

Пять дней. Сто двадцать часов. Каждый — под микроскопом.

День первый — бухгалтерия.

Рыбина — за столом. Калькулятор — стучит. Гроссбухи — раскрыты. Зинаида Фёдоровна — напротив, прямая, как штык, в очках, с ледяным достоинством.

Рыбина считала — профессионально, дотошно. Сверяла главную книгу с журналом операций, журнал — с ведомостями, ведомости — с первичкой. Каждую цифру — пальцем по строке. Калькулятор — щёлк-щёлк-щёлк.