Прости, Юрий Владимирович. Ты пытался. У тебя не получилось. Но мы продолжим.

Я развернулся. Пошёл с холма. Обратно в деревню. К семье. К ужину. К обычному вечеру, в который вошла новая — четвёртая за всю мою жизнь — историческая дата.

Дома Валентина грела щи. Катя делала уроки. Мишки не было (он в Курске, учится). Работа продолжалась.

Завтра траурный митинг. Пятница. Все соберутся в клубе. Нина будет читать некролог. Кузьмич стоять в шапке, держать её в руке (это Кузьмич, он всегда в шапке в клубе, но при некрологах — снимает). Антонина в своём чёрном (которое надевала на похороны Витьки; в деревне чёрное у женщин не только для траура, а как универсальная форма скорби). Мужики в кирзовых сапогах, потому что они в правлении бывают только по важным поводам, а при важных поводах — кирзовые.

Всё будет, как положено. Ритуал. Ритуал закончится в двенадцать, и дальше работа. Всегда работа.

Черненко — год. Горбачёв — шесть. Потом буря.

Мы готовы.

Или будем готовы.

Похороны Андропова показали по телевизору четырнадцатого февраля.

В деревне телевизор был не в каждом доме. У меня — был (чёрно-белый, «Рубин», купили в восемьдесят первом, подарок-самому-себе к очередному орденскому торжеству). У Валентины — в школе, в учительской (маленький, «Рекорд»). В правлении — тоже был, в красном уголке, подарок сельсовета на открытие клуба ещё при прошлом председателе. А в частных домах — редко. Дорогая штука, и нужна — разве что новости смотреть да праздничные концерты. Большинство обходилось приёмником, и приёмник был важнее телевизора, потому что «Маяк» — круглосуточно, а телевидение — только вечерами.

В этот день я решил не ходить домой к обеду, а посмотреть трансляцию в правлении. Не потому что очень хотел (про Брежнева я тоже не смотрел, мне хватало радио), а потому что в этот раз — люди собрались. Нина организовала: «Товарищи, кто хочет посмотреть похороны, приходите в правление, мы включим телевизор в красном уголке». Пришло человек двадцать. Кузьмич пришёл. Антонина. Зинаида Фёдоровна. Лёха. Серёга. Тётя Маруся с бидоном (она в магазин шла, заглянула по дороге). Пара старух из-за реки. Дед Никита — дошёл на своих двоих, девяносто три года, с палочкой.

Красный уголок — небольшая комната в правлении, с плакатами, с портретом Ленина и бюстом того же Ленина на подставке, с длинным столом для совещаний. Телевизор — в углу, на тумбочке. Включили. Изображение пошло не сразу: «Рубин» долго разогревался, потом появлялась чёрно-белая картинка, и она всегда сначала плыла — нужно было подкрутить антенну. Лёха подкручивал.

Траурная церемония из Москвы. Красная площадь. Мавзолей. Процессия. Знакомая картинка, ровно такая же, как пятнадцать месяцев назад, только лица на трибуне — некоторые поменялись. В центре — Черненко (зачитывает речь, бумажка в руках). Рядом — Тихонов, Громыко. И — отдельно, но заметно — Горбачёв. Моложе всех на трибуне на десять лет, здоровее всех на пять десятков лет. Смотрел серьёзно, но не безжизненно. Это было видно даже сквозь чёрно-белый экран.

Я смотрел на Горбачёва и думал: вот он. Будущий генсек. Через год и месяц. Человек, который запустит перестройку, сломает систему, освободит страну и развалит её одновременно — и останется в истории как один из самых противоречивых советских правителей. Сейчас он — один из многих на трибуне. Второй секретарь ЦК, курирующий сельское хозяйство. Через тринадцать месяцев — первый.

Траурный марш. Залпы. Прощальные слова.

Нина стояла рядом, слушала. Кузьмич снял шапку, держал в руке. Дед Никита сидел на стуле у стены, смотрел с интересом — для него похороны генсека были событием номер один, он собирал их, как коллекционер, всю жизнь: Ленин, Сталин, Хрущёв (этот — не умер, но ушёл, что для деда Никиты было почти то же самое), Брежнев, Андропов. Пятый. И, подозреваю, не последний на веку деда Никиты.

Церемония закончилась. Люди постояли. Потом тихо разошлись: кто на ферму, кто домой, кто на поле (в феврале работы на поле не было, но кто-то пошёл в мастерскую). Тётя Маруся подхватила бидон и пошла в магазин. Дед Никита попрощался и в сопровождении соседа (Нина организовала, чтобы дед не шёл один по гололёду) отправился домой.

Я остался один в красном уголке. Выключил телевизор. Сел за стол совещаний. Достал блокнот.

Блокнот у меня был толстый. Обычная общая тетрадь, девяносто шесть листов, в клеёнчатой обложке, купил в прошлом году в книжном в райцентре (тот же, где Катя купила Тургенева). Туда я записывал всё важное за год. Планы, цифры, имена, события. В конце каждого года я пролистывал и выписывал итог — коротко, сухо, по пунктам. Привычка, которую я завёл ещё в своей первой жизни, когда руководил отделом в Москве: конец года — ретроспектива. Не «самоанализ» в психологическом смысле, а — фиксация результатов. Что сделали. Что не сделали. Что перенесли.

Новый год, настоящий Новый год, в деревне отметили тридцать первого декабря. Без меня (я был в Москве, у Корытина, в квартире на Тверской, с тем же кругом реформаторов, плюс двое новых). Валентина и Катя отмечали дома вдвоём, с Мишкой, который приехал из Курска на каникулы на день позже, первого января. Была ёлка (Лёха её привёз из леса на грузовике, поставил в зале), были мандарины (Артур ещё в декабре прислал посылку — до того, как на него начали копать ОБХСС), было шампанское (я привёз из Москвы «Советское», одну бутылку для Валентины и одну для Кати, когда вырастет).

Но «итогов» я в Новый год не подвёл. Некогда. Конец декабря — начало января вообще в советской стране был временем судорожной бумажной работы: годовые отчёты, списание, сверка. К четырнадцатому февраля я в этом был по колено. И только сейчас, сидя в красном уголке правления после похорон Андропова, я открыл блокнот на странице «ИТОГИ».

Сначала — факты. Сухо, без эмоций, как я всегда писал в этих ретроспективах.

Ноябрь 1982 — февраль 1984. Четырнадцать месяцев. Формально — андроповская эпоха.

Запущено за период: — Хозрасчётный эксперимент (май 1983). Работает. Снижение себестоимости на 12% за сезон. Бонусы бригадам — розданы (октябрь 1983). — Переработка молока и мяса — расширена. Производство масла, творога, колбасы. Рентабельность выше на 27% против сдачи через райпотребсоюз. — Магазин в райцентре — «Пункт реализации продукции подсобных хозяйств». Открыт 23 июня 1983. Выручка за семь месяцев — 32 тыс. руб. Чистая прибыль — 11 тыс. руб. — «Колхозный университет» — вечерние курсы, преподаватели из Курского сельхозинститута (Сомова, Воронцов) плюс внутренние (Крюков, я). 37 слушателей. Программа — два года. — Сеть хозяйств — четыре колхоза. Рассвет (центральный), «Знамя труда» Тополева, «Путь Ильича» Медведева, плюс четвёртый пришёл в октябре (сосед Тополева, посмотрел на результаты, попросился). — Публикация в «Известиях» — август 1983. Корреспондент Лещенко. Полполосы. Всесоюзный масштаб. — Доклад в ЦК (через Стрельникова, в отдел сельского хозяйства) — февраль 1984. Ожидание реакции. — Контакт с «кругом реформаторов» в Москве. Корытин, Левин, ЦЭМИ, Госплан, Ставропольский совхоз «Путь Ильича» Кравченко. Декабрь 1983.

Потери за период: — Витька Самохин. Октябрь 1983. «Груз 200». Двадцать лет. — Артур Мкртчян. Ослаблен. ОБХСС. Выжил, но каналы сокращены. Январь 1984. — Стрельников. Потерял покровителя (Андропов, февраль 1984). Будет под ударом.

Семейные итоги: — Мишка. Первый курс политехнического института, Курск. Факультет радиоэлектроники. Жив, здоров, счастлив. — Катя. Тринадцать лет, четырнадцать в ноябре. Стихи серьёзнее. Перспектива — литинститут/журфак. Пять лет до поступления. — Валентина. Директор школы. Кризис и примирение (декабрь 1983). Понимание на новом уровне.

Политический контекст: — Брежнев умер 10 ноября 1982. — Андропов умер 9 февраля 1984. Генсек — 15 месяцев. — Черненко — новый генсек. Прогноз: год — полтора. — Впереди: Горбачёв, перестройка, 1991.

Я остановился. Записал сбоку, помельче: «Пять лет в этом теле. Пять. Позади».