— Знаю, Валя. На семь дней Москвы — со мной.

Она вышла.

К девяти я был в кабинете один. Лампа. Тишина.

В тишине я перебрал ещё раз сегодняшний день. Утро с гавриловской телеграммой; артуровский разговор о «гласности»; нинин документ. Каждый из этих эпизодов рабочая нота, без эмоции.

Я закрыл блокнот.

К десяти лёг.

Я не открыл график на следующие дни: и так помнил — тридцатое в правлении, тридцать первое поезд, первое утром Москва, по дню на министерство до седьмого. «Гласность — это форма работы», как сказал Кузьмич. С завтрашнего — у меня по форме работы прежняя дисциплина.

Перед сном я вернулся не к утренней артуровой фразе, а к той, что он сказал двумя репликами позже: «Ты опять раскладываешь людей по полкам. Я спрашиваю не председателя». Эта фраза в кабинете в одиннадцать тридцать утра выбила половицу из-под привычной речи; я к ней не был готов. И ответил без полок. С Артуром — впервые за двенадцать лет дружбы — без них.

Артур этот ответ услышал. И в этом «услышал» был мой главный итог двадцать девятого января — не в гавриловской телеграмме, не в нинином документе, не в семёнычевской соседской ноте. В одной из его реплик, на которую у меня в моём словаре не нашлось привычного предложения.

Кузьмичёвы легли в девять, как всегда. У Артура с Бэлой допоздна было слышно стук костяшек по столу — они разбирали февральские отгрузки. По всему ряду улицы дома гасли к десяти.

На плите у Валентины остывал чайник; свет в коридоре я не выключал — оставлял для Кати. Дом стоял на своих местах. Завтра — Москва.

Тридцать первого января, в субботу, в семь сорок я встал. Сегодня последний день в «Рассвете» перед Москвой. По графику у меня к восьми вечера поезд из Курска; до восьми дома с семьёй, утром обход полей и села.

Валентина у плиты. Кофе уже сварен; запах в кухне обычный, не парадный.

— Паш, сегодня обход?

— Обход, Валя. Полный — берёза, коровник, мастерская, школа, Кузьмич, Сухоруков.

— Толик к восьми, как договорились?

— К восьми. Уже греет, я думаю.

Она поставила передо мной кружку, но не села напротив. Стояла, держа полотенце в обеих руках.

— Паш. Я не на дорогу скажу — на дорогу всё, что надо, ты сам помнишь. Я о другом скажу. Один раз.

Я положил ложку.

— Говори.

— Все эти восемь лет ты по утрам уходил в правление, а вечером возвращался к этому столу. Не каждый день, но каждую неделю. Восемь лет. С двадцать пятого января у тебя ещё одна работа — областной Совет. А с первого февраля — Москва. Я этому не сопротивляюсь, Паш. Я этому училась с декабря.

Она замолчала; не от слабости, я знал, а потому, что подбирала следующее слово точнее, чем обычно.

— Но я тебе скажу одну вещь. Я не хочу, чтобы ты в феврале в Москве оказался ближе к Корытину, чем ко мне. И не потому, что ревную к нему как к мужчине, — он мне не соперник. Я не хочу, чтобы у тебя в феврале появилась привычка: после длинного дня сначала звонить ему, а потом домой. Если эта привычка появится, ты сам её не заметишь. А я её замечу — но скажу тебе только когда станет поздно. Так у меня вышло — за восемь лет я научилась говорить тебе важное один раз.

— Один раз, — повторил я.

— Один раз. Сегодня — это раз. Не «я с тобой», Паш. «Я с тобой» я тебе говорила в январе двадцать пятого, и оно было правдой. Сегодня правда другая: ты должен быть со мной. И с Катей. И с этой кухней. Иначе семьдесят первый процент по Сухорукову через год перестанет иметь смысл — потому что некому будет его привозить домой.

Я слушал, не перебивая. Знал, что у Валентины такие слова за двадцать четыре года шли раз в три-четыре года, не чаще. Сегодня была одна из тех редких.

— Принимаю, Валя. Не «к сведению». Принимаю.

— Тогда и достаточно. Иди обходи. Толик уже выехал, я его машину слышу.

Она наконец села напротив. Кружка моя ещё была горячая; я допивал кофе уже под другим январским вкусом, чем минуту назад.

К восьми я был во дворе. Морозило слабее, чем неделю назад; минус четыре, без ветра. Снег за ночь не выпал; вчерашний лежал тонко на крышах.

УАЗик у крыльца. В машине Толик и Кузьмич. Кузьмич в тулупе, кепка на голове (не в руке). Я сел спереди.

— Палваслич.

— Кузьмич.

— На поле четырнадцатое?

— На поле четырнадцатое.

Поле № 14 у нас в «Рассвете» — дальнее, за лесом, по дороге на Тополевское; пятнадцать минут от правления. На дальней меже этого поля с пятидесятых годов стояла одинокая берёза. По канону Кузьмича он на эту берёзу с шестидесятого года заходил раз в полгода, к весне и к зиме. Сегодня зимний заход.

Толик довёз нас до межи. Дальше пешком метров двести по утоптанной снеговой тропке.

Кузьмич шёл впереди, я за ним. Тропка узкая; снег по краям её доходил мне до голени.

К берёзе подошли в восемь двадцать пять. Берёза стояла одна; не высокая, в обхвате нетолстая, в зиму без листьев: голые ветви на сером небе. У основания снег от ветра обдут с одной стороны.

Кузьмич остановился. Снял кепку. Подержал в руке.

— Палваслич.

— Кузьмич.

— С победой.

— Спасибо, Кузьмич.

Молчание. Минуту. Мы стояли рядом; я в простом полупальто, Кузьмич в тулупе. Берёза рядом. Снег вокруг.

— Дальше посевная.

— Дальше.

Кузьмич надел кепку. Повернулся; пошёл обратно по тропке. Я за ним.

К восьми сорок мы были у УАЗика. Толик ждал у мотора; курил.

— Куда дальше, Павел Васильевич?

— В коровник.

В коровнике у нас работали с шести; к девяти большинство утренних дел заканчивалось, дойка прошла. Антонина в коровнике была старшей по подсобному молочному отделу; вторая в системе после Семёныча на ветеринарии.

К девяти я вошёл в коровник. Антонина у дальнего ряда, в простом ватнике, в платке. У неё в руках был учётный журнал; писала что-то ручкой по графе.

— Антонина Григорьевна.

— Павел Васильевич.

— Заехал по обходу.

— Заходите.

Прошли вдоль ряда. Коровы стояли по своим стойлам; одна большая голштинка лежала, отдыхала после дойки. Семёныч был в дальнем углу с фонарём, проверял какую-то молодую тёлку. Увидел меня, кивнул через плечо. Я ему ответил.

— Антонина Григорьевна. Как у нас по январю?

— По молоку перевыполнение пять процентов от плана. По сыру артельный заказ выполнен полностью; в феврале расширяем на две тонны. По армянской линии пошла. К весне расширим: Бэла с Артуром привозят рецептуру нового сыра из Курска через её родственников.

— Хорошо.

— И по Семёнычу. К субботе у него на ферме у трёх коров плановый осмотр. У Сергеевны тёлка в общем стаде; здорова.

— Знаю.

— Павел Васильевич. По Москве.

— Слушаю.

— Если будет время — заведите от меня поклон Корытину. У нас с ним в восемьдесят пятом было одно соприкосновение через районный молочный отдел; он меня тогда помнил.

— Передам.

— Спасибо.

— Не за что.

Семёныч из дальнего угла к нам подошёл. В руках фонарь; не зажжённый.

— Палваслич. До Москвы, значит.

— До Москвы, Семёныч. На неделю.

— Обратно в субботу?

— Восьмого утром буду в «Рассвете».

— Тогда у нас тут до субботы — без тебя. Управимся.

Мы пожали руку. Семёныч в коровнике у Антонины долго не задерживался; ушёл к своей тёлке.

Я с Антониной ещё две минуты постоял; потом вышел. Снег у выхода из коровника лежал утоптанный многочисленными следами. На утреннем солнце он блестел; от коровника пахло сеном и тёплым молоком.

К десяти я был на машинном дворе. Лёха у себя в мастерской, у длинного стола с раскрытыми инструментами. У него на январе починка трёх тракторов; два уже стояли в углу готовые, третий в работе.

— Палваслич. До Москвы, я слышал.

— До Москвы, Лёха. На неделю по министерствам.

— А я тебе одно — не по технике.

— Слушаю.

— Серёжа уже улыбается. Маша вчера в обед сказала. С шести месяцев человек улыбается на конкретные лица — раньше только на свет. А Серёжа теперь различает.