Я написал ему про озимые весной — уже зная, что письмо не будет прочитано. Отправил всё равно. Некоторые письма пишутся не адресату — времени.

В ноябре, на годовщину серебряной свадьбы, мы с Валентиной ездили вдвоём в Курск — без дел, просто так, чего не позволяли себе, кажется, никогда: ходили по городу, зашли в наш магазин на Семёновской инкогнито, как покупатели, отстояли очередь, купили сметаны и масла, и Валентина придирчиво проверила чек и выкладку цен на доске. Продавщица, не узнавшая председателя, отпустила нам товар с присказкой: «Берите смело, рассветовское — оно надёжное». В машине Валентина засмеялась — молодо, как смеялась в шестьдесят шестом: «Слыхал, Паш? Надёжное. Вот тебе и вся рецензия на четырнадцать лет. Короче не скажешь, лучше — тоже».

Осенью я впервые за все годы провёл ревизию собственных тайн — и обнаружил, что тайн больше нет. Не в том смысле, что я кому-то рассказал, — в том, что рассказывать стало нечего: всё моё послезнание истратилось без остатка, перешло в погреба, описи, паи, в школу и мастерскую, в андреевскую выучку и мишкину систему. Знание будущего, которое тринадцать лет назад казалось мне то ли проклятием, то ли козырем, оказалось в итоге обыкновенным семенным фондом: его можно было съесть за зиму, а можно было посеять. Я посеял. Урожай ходил теперь по деревне своими ногами, и звали его по-разному: Андрей Иваныч, Екатерина Павловна, Палыч.

Поздний вечер двадцать восьмого апреля девяносто второго года, день конца посевной. Дом спит. На кухне горит лампа, на столе остывает чай в катиной кружке и лежит блокнот — новый, третий по счёту, подаренный Пашкой, то есть выбранный Лизой и вручённый трёхлетней рукой, в зелёной клеёнчатой обложке, на которой внук нацарапал что-то, что Мишка экспертно определил как «трактор, либо лошадь, либо я».

Перед тем как открыть блокнот, я вышел на крыльцо. Ночь стояла тихая, рабочая: где-то на ферме горел дежурный свет, у мастерской — фонарь над трактором на шпалах, на дальнем порядке — три окна из шести, и за каждым этим огнём я знал жизнь по имени. Деревня спала, как спит хорошо поработавший человек, — глубоко, заслуженно, с лёгким дыханием. У Хрящевых на дальнем порядке тявкнула и умолкла собака; по шоссе за логом прошла одинокая машина, посветила фарами по верхушкам ракит и стихла. Завтра ей вставать в пятом часу: дойка, развоз, наряды, у Кузьмича на лавке — приёмные часы, у Кати — первый «бэшный» класс и сорок непроверенных тетрадей, у Лёхи — чей-то заезжий «жигуль» со стуком в подвеске, который он обещал послушать «с утра, пока ухо свежее». Послезавтра — то же. И через год, и через десять, при любых правительствах и любых деньгах: дойка, наряды, сев, уборка. Большая история пройдёт над этими крышами ещё не раз — я знал теперь это не из послезнания, из опыта, — и каждый раз деревня будет встречать её одним и тем же способом, самым надёжным из всех: утренней дойкой по расписанию.

Тринадцать с половиной лет назад человек, очнувшийся в чужом теле на больничной койке, начал первую свою тетрадь словом «Выжить». Потом были тетради со словами «Удержать», «Успеть», «Защитить». Потом — катин блокнот с вопросом «Что должно остаться, когда всё качнётся?» — и теперь я знал на него ответ, весь ответ, по пунктам: осталось — всё. Поле, ферма, цех, школа, мастерская, магазины, сто сорок паёв, шесть… теперь четыре хозяйства сети, дом, в котором тесно, и люди, которые умеют считать себестоимость, менять сальники до борозды и не наживаться на голодной очереди.

Я долго сидел над этим итогом, слушая, как ходят настенные часы и как поскрипывает под ветром старая яблоня за окном — та самая, сухоруковской породы, посаженная в восемьдесят седьмом и в этом году впервые отдавшая нам полтора ведра твёрдых кисловатых яблок, из которых Валентина наварила варенья на всю зиму и ещё на гостинцы. Яблоня была младше моей здешней жизни на восемь лет и переживёт меня, по всем садовым законам, лет на сорок — и в этой простой арифметике, если разобраться, помещалось всё, что я понял о времени за две прожитые жизни: сажай то, что будет плодоносить после тебя, и тогда никакая история с тобой ничего не сделает, потому что ты уже передал своё дальше, по живой цепочке, из рук в руки.

Знание моё кончилось — там, впереди, не было больше ни одной даты, которую я помнил бы заранее. Девяносто третий, девяносто шестой, двухтысячный — открытая вода, туман, в котором мне предстояло жить, как живут все: вслепую, по приборам, по совести. И, сидя над чистой страницей пашкиного блокнота, я проверил себя последний раз — страшно ли.

Не было страшно. Было ровно наоборот, и это «наоборот» я разглядывал в себе с удивлением приобретателя, которому вместо ожидаемой потери выдали наследство: впервые за обе жизни будущее лежало передо мной неизвестное — и потому настоящее, нечитаное, моё, как лежит перед пахарем нетронутое утреннее поле, на котором ещё нет ни одной борозды и которое именно поэтому стоит всех уже вспаханных. Человек, проживший тринадцать лет по чужому конспекту, заслуживает в конце концов права на собственный черновик — и я его, кажется, заработал: всем, что устояло, всеми, кто остался, всей этой деревней, которая спала сейчас за моим окном в первой своей весне без Союза и которой не было дела до моих тайн, ибо у неё имелись от меня вещи поважнее тайн — фермы, паи, школа и привычка не бояться завтрашнего дня. Человек, который знает, чем кончится книга, не читает — сверяет. Я четырнадцать лет сверял. Теперь — буду читать. С любого места, с чистого листа, со своей деревней, со своей семьёй, со своей землёй, которая не знает, как называется государство, и знает, когда сеять.

Я вернулся в кухню, к остывшему чаю и зелёному блокноту. Придвинул его, открыл первую страницу и записал — не «выжить», не «удержать», не «успеть». Одно слово, какое и было нужно, — то, у которого не бывает совершенного вида:

«Сеем».

Поставил точку. Подумал.

И точку — стер.

Стена камеры обычная. Гладкая, серая с мелкими вкраплениями черного — амбирцит — камень, блокирующий магию. Обстановка стандартная: кровать, откидной столик, туалет и раковина за невысокой ширмой. Три стены, потолок на высоте двух с половиной метров и решетка с прутьями в палец толщиной. Свободного пространства полтора на полметра. Можно ходить, можно отжиматься, можно лежать, а можно сидеть с ногами на койке и меланхолично разглядывать стену, считая черные точки.

Шаги по коридору отвлекают меня от столь высокоинтеллектуального занятия, и я обращаю внимание на решетку. В этой части тюрьмы царит неправдоподобная тишина. Еще бы, крыло для особо опасных преступников, которое вечно пустует. А теперь пополнилось единственным заключенным в моем лице. Даже забавно, они сами вырастили меня, а теперь вдруг испугались, когда столкнулись с последствиями.

Охранник останавливается у двери. Немолодоймаг среднего роста с темно русыми короткими волосами, нездоровым цветом лица из-за редкого выхода на улицу, зелеными глазами, смотрящими напряженно и немного растеряно. Стандартная синяя форма местного тюремщика смотрится на нем немного мешковато, словно не по размеру. Недавно поступил в это крыло? Неужели такая честь ради меня одной?

— К вам посетитель. Встать, лицом ко мне, руки перед собой, — произносит он, немного запинаясь на формулировке, и снимает с пояса широкие браслеты, соединенные цепочкой. Материал полностью черный, матовый, словно поглощает свет вокруг. Амбирцит в обработанном виде — одно из лучших средств, чтобы сдерживать магов.

«К вам», надо же. Из всех стражей ко мне приставили самого вежливого. Интересно, а правила он прочитал?

— По инструкции сопровождать особо опасного преступника должны два охранника. Где ваш напарник? — не особенно торопясь выполнять указания, спрашиваю я. Медленно спускаю ноги с узкой тюремной койки, встаю, поворачиваюсь к нему и замираю в ожидании ответа. Зачем нарушать чужие правила? Мне и без того есть за что платить.