Я лежал на продавленной кровати и смотрел в потолок (трещина — как карта реки, извилистая, от двери до окна).

В 2024-м я бы решил эти вопросы за два звонка и электронную заявку. Открыл бы ноутбук, зашёл на сайт поставщика, выбрал семена, оформил доставку, оплатил картой. Удобрения — через тендер, лучшая цена, логистика включена. Запчасти — маркетплейс, сравнение, заказ, курьер завтра. Всё — с дивана, с чашкой кофе, за полчаса.

Здесь — три дня. Электричка, очереди, пять кабинетов, двенадцать подписей, двадцать кило свинины. Ноги гудели, спина болела (стул у Тараканова — орудие пытки), и «курица по-киевски» из гостиничного буфета оказалась котлетой, в которой от Киева — только название, а от курицы — только воспоминание.

Но — результат. Результат — тот же. Семена — есть. Удобрения — есть. Горючка — будет. Метод — другой. Принцип — вечный: найди нужного человека, пойми, что ему нужно, дай это — и получи своё.

В «ЮгАгро» это называлось win-win negotiation. Здесь — «решить вопрос». Суть — одна.

Я перевернулся на бок (сетка — скрипнула). Достал блокнот. Записал: «Тараканов — решён. Семена „Одесская 51“ — к 1 апреля. Селитра — 35 тонн. ГСМ — стандарт + резерв. Мясо — Лёха организует.»

Закрыл блокнот. Коты во дворе — продолжали концерт. Радиатор — еле грел. Трещина на потолке — не менялась.

Завтра — ещё один день в Курске. Ещё кабинеты, ещё подписи. Но главное — сделано. Фундамент — заложен.

Тринадцатого марта — последний день. Утром — ещё два кабинета (ГСМ, оформление документов на транспортировку), и — неожиданная удача.

В очереди у кабинета начальника транспортного отдела — разговорился с соседом. Мужик — лет пятидесяти пяти, крепкий, хитроглазый, в хорошем (по советским меркам) костюме и с портфелем, из которого торчала газета «Экономическая жизнь» (редкость — не каждый председатель выписывал).

— Откуда? — спросил он.

— Рассвет. Н-ский район.

— А-а, — он кивнул. — Знаю. Маленький, но земля хорошая. Ты — Дорохов?

— Он самый.

— Попов. Григорий Фролович. — Рукопожатие — крепкое, хваткое, деловое. — МТС, Медвенский район. Слышал про тебя — говорят, после удара — совсем другой человек.

— Говорят, — согласился я.

— Говорят — правильно. Я двадцать лет в системе. Видел председателей — всяких. Которые пьют, которые воруют, которые ничего не делают. А тут — слышу: Дорохов из «Рассвета» — семена достаёт, с военными договорился, Семёныча из запоя вытащил. Это, брат, не инсульт. Это — перерождение.

Он засмеялся — громко, хрипло, по-мужицки. Мне — понравился. В нём была та энергия, которую я узнавал: энергия человека, который в любой системе найдёт щель, через которую можно пролезть. Профессиональный толкач. Директор МТС — машинно-тракторной станции — это в советской системе ключевая фигура: тот, кто распределяет технику и запчасти. Тот, кто знает всех и всё.

— Григорий Фролович, — сказал я, — а запчасти к МТЗ — знаете, где достать? Коробка передач — подшипники, шестерни. Не через «Сельхозтехнику» — через… ну, вы понимаете.

Попов посмотрел на меня. Хитрые глаза — прищурились.

— Понимаю, — сказал он. — Вот что, Дорохов. Запиши телефон. Харьков. Тракторный завод. Отдел сбыта. Спросишь — Левченко Николай Иваныч. Скажешь — от Попова. Левченко — мужик нормальный, но — любит рыбу. Вяленую. Курскую. Если есть — бери пару кило и вези. Он тебе с заводского склада — что угодно достанет. Напрямую, без «Сельхозтехники», без фондов. Только — тихо.

Я записал. Телефон, имя, пароль: «от Попова». Вяленая рыба.

— Григорий Фролович, — сказал я, — спасибо.

— Не за что, — он хлопнул меня по плечу. — Мы, толкачи, — одна семья. Сегодня ты мне, завтра — я тебе. Если что нужно — звони. — Достал из кармана визитку (самодельную, напечатанную на машинке): «Попов Г. Ф., директор МТС, Медвенский район, тел…»

Первый элемент сети. Первый контакт за пределами района. Попов не знал — не мог знать, — что в моём прошлом будущем подобные контакты назывались «нетворкинг» и были основой любого бизнеса. Здесь — то же самое, только визитки — напечатаны на машинке, а вместо LinkedIn — очередь у кабинета 214.

Четырнадцатого марта — обратно. Электричка. Вокзал. Толик — у выхода, кивнул (короткий — «здесь»). УАЗик. Дорога.

Я сидел в УАЗике, который подпрыгивал на колдобинах, и считал трофеи:

Семена «Одесская 51» — десять тонн. К первому апреля. Документы подписаны.

Аммиачная селитра — тридцать пять тонн (двадцать одна — сверх фонда). Документы подписаны.

ГСМ — стандарт плюс резервный лимит. Документы подписаны.

Контакт: Попов Г. Ф., МТС, Медвенский район. Сеть снабжения — первый узел.

Контакт: Левченко Н. И., Харьковский тракторный, отдел сбыта. Любит вяленую рыбу.

Цена: три дня, две электрички, одна гостиница, пять кабинетов, двенадцать подписей, одна «курица по-киевски» (несъедобная) и двадцать кило парной свинины (которую Лёха уже организовал — я позвонил из гостиницы, он доложил: «Сделано, Палваслич, двадцать один кило, завтра отправлю с Толиком»).

В 2024-м — два звонка и электронная заявка. Здесь — три дня и целая операция. Но результат — одинаковый: ресурсы на посевную — добыты.

Деревня показалась за поворотом — знакомые крыши, дым из труб, церковь без креста (склад), школа, правление. Дом — с ещё незамёрзшей лужей у калитки.

Валентина вышла на крыльцо. Посмотрела — и по лицу поняла: привёз.

— Получилось? — спросила она.

— Получилось, — сказал я.

Она улыбнулась. Не уголками — шире. И сказала:

— Щи — горячие. Иди ешь.

Щи были горячие. С капустой и картошкой. И пахли — домом.

Осталось — главное. Посевная. Первый настоящий экзамен. Первая борозда. Первый шанс — доказать, что слова стоят дела.

Апрель — на пороге.

Звонок застал меня в гостинице «Соловьиный край», на продавленной кровати, в десять вечера, когда я лежал с блокнотом и считал тонны селитры. Телефон — общий, на этаже, в коридоре, у вахтёрши. Вахтёрша — тётка с химической завивкой и голосом сирены — проорала в коридор: «Дорохов! К телефону!»

Я вышел. Взял трубку. Голос Валентины — знакомый, мягкий, но сейчас — с другой нотой. С той нотой, которая у матерей появляется, когда ребёнок сделал что-то, за что ей стыдно, и она не знает — плакать или кричать.

— Паш, — сказала она, — Мишку вызвали к директору. Разбил окно в школе. С Генкой Сальниковым и Витькой Прохоровым. Кулешов грозит исключением.

— Окно, — повторил я.

— Камнем. Мальчишки кидали камни в стену — «кто выше попадёт». Мишка попал в окно. Второго этажа. Кабинет физики. Стекло — вдребезги, на учительский стол, осколки — везде. Хорошо — никого внутри не было.

— Мишка цел?

— Цел, — Валентина помолчала. — Паш, это третий раз за четверть. Первый — курение за школой. Второй — подрались с Васькой из девятого. Теперь — окно. Кулешов сказал: «Если отец не возьмёт в руки — пойдёт по кривой дорожке.»

— Я завтра вернусь, — сказал я. — Поговорю с Кулешовым. И с Мишкой.

— Паш… — пауза. Валентина крутила кольцо — я не видел, но знал. — Паш, только не бей его. Пожалуйста.

«Не бей.» Она просила. Это значило — «прежний» Дорохов бил. Порол ремнём, как тогда считалось нормальным. Как миллионы советских отцов — молча, привычно, «для науки». Мишка — ждал ремня каждый раз, и каждый раз получал. И каждый раз — ничего не менялось. Потому что ремень не меняет. Ремень — учит бояться. А бояться — не значит уважать.

— Не буду, — сказал я. — Слово.

Повесил трубку. Вернулся в номер. Лёг. Потолок — трещина от двери до окна. Коты — во дворе.

Мишка. Четырнадцать лет. Длинный, нескладный, «одни локти и колени». Похож на мать — светлые волосы, голубые глаза, мягкие черты, — но характер от «прежнего»: упрямый, вспыльчивый, замкнутый. Школьная форма — мятая (принципиально). Свитер с растянутым воротом. Кеды (мечтает о кроссовках — дефицит).