— Попросил, — сказал я.

— Попросил, — повторила она. Не поверила. Но — не стала спорить.

Вышла.

Вечер. Зима. Темнеет рано — в пять уже темно. Деревня — в жёлтых пятнах окон, в дыме из труб, в скрипе снега под валенками.

Нина Степановна Козлова шла домой. Недалеко — двести метров от правления до «председательского» дома (двухквартирника, построенного в шестидесятых: одна квартира — пустая, в ней когда-то жил прежний зампред; вторая — Нинина). Шла быстро, прямо, не оглядываясь. Каракулевый воротник — поднят. Блокнот — в сумке.

Дом — чистенький. Не «чистый» — «чистенький»: с этим уменьшительным суффиксом, который означает аккуратность, доведённую до педантичности. Два окна на улицу, крыльцо подметено (даже зимой — Нина сметала снег каждое утро), занавески — белые, накрахмаленные, с кружевом (вязала сама).

Внутри — порядок. Тот самый порядок, который заменял Нине Степановне всё остальное: семью, детей, мужа, любовь. Комната — небольшая: диван (застелен покрывалом, подушки — ровно), стол (накрыт скатертью), этажерка с книгами (Ленин — три тома, Маркс — два, «Краткий курс истории ВКП(б)», «Поднятая целина» Шолохова, «Тихий Дон» — тоже Шолохов, и — неожиданно — Паустовский, «Повесть о жизни»), телевизор (маленький, чёрно-белый, «Рекорд»). На стене — фотография: молодой мужчина в шахтёрской каске, улыбается. Козлов. Муж. Погиб в сорок девятом, тридцать лет назад. Фотография — единственная живая вещь в этой аккуратной, вылизанной, одинокой квартире.

Кот — рыжий, толстый, безымянный («Кот и есть кот», — говорила Нина, когда спрашивали, как зовут) — лежал на диване и смотрел на хозяйку с тем выражением, которое бывает только у котов: «Ты опять пришла. Ну ладно. Корми.»

Нина покормила Кота. Заварила чай. Налила. Села за стол. Включила настольную лампу.

Достала блокнот.

У неё тоже был блокнот. Не такой, как у Дорохова — не в клетку, не с карандашом. Тетрадка — общая, в клеёнчатой обложке, с надписью «12 коп.» на задней стороне. Аккуратный почерк — мелкий, ровный, разборчивый. Каждая страница — дата, наблюдения, выводы.

Нина открыла на чистой странице. Написала дату: «17 января 1979 г.» И — начала.

'Заседание партбюро. Повестка — три вопроса (см. протокол №2). Дорохов докладывал по кадрам. Спокоен, уверен. Формулировки — точные. Прежний Дорохов на партбюро бубнил и матерился. Этот — говорит как по-писаному. Откуда?

По Жаркову — версия «состояние здоровья». Формально — не придерёшься. По сути — не верю. Жарков — здоров как бык. Что произошло между ними — не знаю. Деревня молчит. Подозреваю — воровство. Все знали. Все молчали. Дорохов — не промолчал. Но почему — тихо? Почему не через ОБХСС, не через партком, не по уставу? Потому что — не хотел шума. Или — потому что сам замешан? (Прежний Дорохов — был в курсе? Был в доле? Выяснить не у кого — Жарков молчит, Дорохов — «забыл».)

По Фролову — решение правильное. Парень честный, непьющий. Мать — хорошая женщина. Но назначение — единоличное. Дорохов извинился. Спокойно, без сопротивления. Прежний Дорохов — послал бы. Этот — извинился. И предложил провести через партбюро. Грамотно. Слишком грамотно для человека, который неделю назад пил с мужиками и считал партбюро — формальностью.

Трофимов (Семёныч). Трезвый. Побритый. В рубашке. Докладывал — грамотно, с цифрами. Пять лет пил — и за две недели — на ногах. Дорохов говорит — «попросил». Не верю. Просили и до него. Я просила. Район просил. Не помогало. А Дорохов — «попросил», и Семёныч встал.

Общее наблюдение: это не Дорохов. То есть — Дорохов, конечно. Лицо — то же. Руки — те же. Шрам на подбородке — тот же. Но — другой человек. Не в мелочах — в сути. Бросил пить — ладно, инсульт, врач запретил. Бросил курить — допустим. Стал вежливым — бывает. Но — всё вместе? Бросил пить, бросил курить, стал вежливым, стал работать, убрал вора, вернул ветеринара, ходит на ферму каждое утро, читает бумаги, с женой разговаривает как с человеком (Валентина — не узнаёт его, я вижу по её лицу)?

Инсульт так не меняет. Или — меняет?

Вывод: пока — наблюдение. Фиксирую. Не делаю выводов — рано. Но — не расслабляюсь.

Отдельно: на партбюро Дорохов вёл себя безупречно. Признал ошибку. Принял процедуру. Не конфликтовал. Это — или уважение к партии, или тактика. Если уважение — хорошо. Если тактика — значит, умный. А умный Дорохов — это… непривычно.'

Нина закрыла блокнот. Отпила чай. Посмотрела на фотографию мужа на стене. Козлов улыбался — как тридцать лет назад. Молодой. Навсегда молодой.

Кот мурлыкал на диване.

Нина выключила лампу и легла спать. Завтра — суббота. Но Нина Степановна не различала дни недели. Завтра — работа. Как всегда.

В блокноте — новая страница. Режим «наблюдение» — включён.

В феврале у председателя колхоза есть одно преимущество перед всеми остальными месяцами: время. Посевная — в апреле. Уборка — в июле. А февраль — это пауза. Земля под снегом, техника в мастерской, мужики — на ремонтных работах и хозяйственных делах. Февраль — это месяц, когда можно думать.

Я думал. Три месяца — с ноября по январь — ушли на разведку, тушение пожаров и кадровые операции. Семёныч — на ногах. Михалыч — на пенсии. Лёха — на складе. Свиноферма — под контролем. Нина — на паузе. Техника — три с половиной трактора (четвёртый — «на соплях»). Деревня — присматривается.

Теперь — стратегия.

В «ЮгАгро» я занимался реструктуризациями. Покупали убыточные хозяйства — двадцать-тридцать тысяч гектаров, долги, убитая техника, разбежавшиеся кадры — и за два-три года выводили в прибыль. Рецепт был один и тот же, как в кулинарной книге: нормальные семена, нормальная агротехника, нормальная мотивация — и чудеса случаются. Не потому что мы были гениями. А потому что до нас не делали даже базовых вещей.

Здесь — то же самое. Колхоз «Рассвет» — не безнадёжен. Он — запущен. Как поле, которое три года сеяли одной пшеницей и не удобряли: почва устала, но она есть, и если дать ей отдохнуть и накормить — родит. Две тысячи восемьсот гектаров чернозёма, двести пятьдесят работающих людей, четыре (пока четыре) трактора — и одна реформа, которая может всё изменить.

Бригадный подряд.

В 2024-м — базовая вещь. Любой аграрный менеджер знает: ты даёшь бригаде участок, ресурсы и план — и говоришь: «Всё, что сверх плана, — ваше.» И бригада начинает работать не на отчёт, а на результат. Потому что результат — это деньги. Деньги — это мотивация. Мотивация — это урожай. Замкнутый круг — но в хорошую сторону.

В СССР 1979-го — революция. Слово «подряд» звучит почти как «частная собственность», а частная собственность — это, простите, буржуазная зараза, которую мы изжили в тридцать первом году. Да, эксперименты идут — на Кубани, у Худенко в Казахстане (который, к слову, за свои эксперименты получил не Героя Соцтруда, а уголовное дело — я это знал из будущего, и это знание стоило учитывать). Идут в Прибалтике, в Ставрополье. Но массово — нет. И слово «подряд» лучше не произносить вслух, особенно при Нине Степановне.

Значит — маскировка. Не «бригадный подряд», а «эксперимент по материальному стимулированию в рамках социалистического соревнования». Длинно, канцелярски, пахнет партийными решениями — идеально. Суть — та же. Обёртка — другая. В «ЮгАгро» это называлось «ребрендинг». Здесь — «правильное оформление».

Первую неделю февраля я работал с Крюковым. Каждый вечер — после шести, когда правление пустело — мы садились в моём кабинете: я за столом, он — напротив, с картой землепользования, с журналом «Земледелие» (три номера — свежие, выписанные мной через районную библиотеку) и с тетрадью, в которую Крюков писал таким мелким почерком, что без его очков разобрать было невозможно.

Крюков — расцветал. Буквально: от вечера к вечеру я видел, как в нём загорается то, что потухло двадцать лет назад. Профессионализм. Не абстрактный — конкретный: цифры, схемы, расчёты. Агроном, которому впервые за двадцать лет сказали «делай как считаешь нужным», — работал с энергией, которой позавидовал бы выпускник MBA.