— С Новым годом, — сказал я. Тихо. Не тост — просто слова. Для своих.

— С Новым годом, Паш, — Валентина. Глаза — голубые, светлые, в отблесках гирлянды.

— С Новым годом, бать, — Мишка. Чокнулся стаканом с лимонадом.

— С Новым годом, папа!!! — Катя. С тремя восклицательными, как всегда.

Я пил шампанское. Смотрел на свою семью. На ёлку с бумажным «зайцем». На гирлянду, мерцающую через раз. На Валентину в голубом платье. На Мишку, который притворялся, что ему скучно, но украдкой подкладывал Кате лучшие кусочки холодца. На Катю, которая уснёт через час, обняв зайца, и не будет знать ни про Афганистан, ни про Андрея, ни про телефонный звонок из штаба округа.

Тишина. Ходики на стене — тик-так. За окном — снег, медленный, густой. В деревне — тёмные дома с жёлтыми окнами, дымы из труб, далёкий лай собаки.

За тысячи километров отсюда — колонны. Бронетехника. Мальчишки в шинелях. Горы. То, что назовут «Афганской войной» и о чём будут молчать десять лет, а потом — кричать ещё десять.

А здесь — тишина. Ёлка. Холодец. Шампанское в гранёных стаканах.

Пока — отвёл. Андрей — в учебном центре. Кузьмич — дышит. Тамара — печёт пироги.

Но «пока» — не «навсегда». Война — на десять лет. И через эти десять лет пройдут и Рассветово, и Кузьмич, и мальчишки, которые сейчас спят в казармах.

Я допил шампанское. Валентина убирала со стола, напевая что-то тихое. Мишка ушёл в свою комнату — запах канифоли, паял даже в новогоднюю ночь. Катя спала на диване, щека на подушке, косички в стороны, заяц под мышкой.

Новый год. Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Работаем.

Январь в деревне — месяц-обманщик. Кажется — тишина: поля под снегом, техника на приколе, скотина в хлевах, мужики по домам. Городской человек подумал бы: зима, каникулы, можно отдохнуть. Городской человек никогда не управлял колхозом.

Январь — это ремонт. Январь — это подготовка к весне, которая придёт через три месяца и не станет ждать, пока ты проснёшься. Январь — это когда каждый день на счету, потому что то, что ты не починил зимой, сломается в самый неподходящий момент — а в посевную все моменты неподходящие.

В «ЮгАгро» январь был месяцем планёрок: стратегические сессии, бюджеты, KPI на год. Красивые слайды в PowerPoint, кофемашина в переговорке, маркеры на флипчарте. Здесь — то же самое, только вместо PowerPoint — блокнот, вместо кофемашины — Люсин чайник, а вместо флипчарта — лист ватмана на стене кабинета, на котором Крюков карандашом рисовал схему полей.

Но — суть та же. Планирование. Подготовка. Ресурсы.

И — ремонт. Потому что без техники «Рассвет» — не колхоз, а пешеходная экскурсия по чернозёму.

Василий Степанович приехал из соседнего района третьего января — мы с ним ездили ещё до Нового года, смотрели. Совхоз «Победа» Щигровского района тихо разваливался: директор — на пенсии, новый — не назначен, техника — ржавела во дворе, кадры — разбежались. Классическая история советского сельского хозяйства: хозяйство без хозяина — мёртвое хозяйство, хоть ты трижды повесь на ворота лозунг «Решения XXVI съезда — в жизнь!».

В этом разваливающемся дворе стояли два трактора — ДТ-75, оба мёртвые. Один — без двигателя (сняли, «временно», два года назад, так и не вернули). Второй — с двигателем, но с разбитой ходовой: кто-то когда-то въехал в канаву и бросил, «потом починим». «Потом» не наступило.

Для нормального хозяйства — металлолом. Для Василия Степановича — вызов. А для Василия Степановича вызов — это то же, что для Кузьмича урожай: дело чести.

— Палваслич, — сказал он, осмотрев обе машины с тем выражением, с каким хирург смотрит на сложного пациента. — Один — восстановлю. Стопроцентно. Движок найдём — у Сидоренко на складе есть списанный, от БМП, подойдёт с переделкой. Ходовая — запчасти есть, сам перебирал в октябре. Второй — сложнее. Ходовая — каша. Но если Сидоренко поможет — за два месяца поставим оба.

Два месяца. Два ДТ-75. К марту — девять тракторов вместо семи. Для залежей — критично. Четыреста гектаров не поднимешь на семи машинах, которые и так работают на износ.

Мы оформили покупку — по документам «приобретение списанной техники по остаточной стоимости». Стоимость — двести сорок рублей за оба. Двести сорок рублей за два трактора — в нормальном мире это стоило бы как квартира в Курске. Но в советской экономике списанная техника — это не актив, это обуза: стоит на балансе, требует учёта, но не работает. Избавиться — счастье. Исполняющий обязанности директора «Победы» — тётка в пуховом платке, которая, кажется, и сама не понимала, как оказалась на этой должности — подписала акт с выражением облегчения.

Толик — на нашем грузовике — притащил первый трактор на буксире. Второй — Василий Степанович вёл сам, на ручнике и на матерном слове (технический термин, означающий: «машина не должна ехать, но едет, потому что механик — волшебник»).

Сидоренко встретил на рембазе. Обошёл оба трактора. Постучал кулаком по кожуху. Заглянул под капот. Покачал головой — но не огорчённо, а с тем профессиональным азартом, который я научился распознавать: «Тяжёлый случай, но интересный.»

— Палваслич, — сказал он. — Тащите ещё. Мы тут заскучали.

Это была его фирменная фраза — «мы тут заскучали». Рембаза военной части, на которой три прапорщика и двенадцать солдат-срочников чинили технику, предназначенную для ядерного сдерживания, — скучать не могла по определению. Но Сидоренко относился к нашим колхозным тракторам с тем же профессионализмом, что и к ракетным тягачам. Может быть — даже с большим удовольствием, потому что трактор — понятнее. И благодарнее: починил — поехал. С ракетной техникой сложнее: починил — стоит, ждёт войны, которая, дай бог, не наступит.

Василий Степанович остался на рембазе — на неделю, с ночёвкой в казарме (Зуев разрешил). Я знал: через неделю первый трактор заведётся. Через две — поедет. Через месяц — будет пахать. Потому что Василий Степанович и Сидоренко — это как два хирурга, которых посадили в одну операционную: результат гарантирован, вопрос только — сколько времени и сколько запчастей.

Запчасти — отдельная песня. В советской экономике запчасти к тракторам — дефицит похлеще джинсов и финского сервелата. Официально — через Сельхозтехнику, по фондам, которые распределяет район. Реально — через бартер, через связи, через «ты мне — я тебе». Поршневые кольца для ДТ-75 стоили в магазине четыре рубля. На чёрном рынке — двадцать. У Сидоренко на складе — бесплатно, но за ящик картошки и два литра мёда. Экономика абсурда, в которой натуральный обмен работал надёжнее рубля.

Одиннадцатого января я собрал в кабинете правления «военный совет». Так я называл про себя совещания, на которых решались стратегические вопросы — не текущие «подписать наряд, утвердить график», а те, от которых зависело будущее.

За столом — Крюков, Антонина, Зинаида Фёдоровна. Люся — в приёмной, с чайником наготове. На стене — лист ватмана, на котором Крюков нарисовал схему полей «Рассвета»: основные площади, залежи (заштрихованные красным карандашом), ферма, мехдвор, деревня.

— Товарищи, — начал я. «Товарищи» — без кавычек, без иронии. За год это обращение стало естественным — как «коллеги» в «ЮгАгро». — Повестка: план на восьмидесятый. Три блока. Первый — посевная и залежи. Второй — ферма и коровник. Третий — финансы. Начнём.

Крюков встал. Поправил очки. Раскрыл тетрадь — свою библию. И начал говорить.

Я слушал — и видел другого Крюкова. Не того, который год назад мялся, переминался, говорил «как скажете, Палваслич» и ждал указаний. Другого. Крюков-восьмидесятого года стоял перед ватманом с карандашом в руке и объяснял — уверенно, подробно, с цифрами и аргументами — план посевной, который составил сам. Не я. Он.

— Общая площадь сева — три тысячи двести гектаров. — Он показывал на схеме. — Основные — тысяча шестьсот, без изменений. Залежи первой очереди — двести гектаров, вот здесь, — карандаш очертил участок за оврагом. — Западная часть — яровые: ячмень, овёс. Южный склон — озимая пшеница, посеем в сентябре. И ещё — вот здесь, — карандаш передвинулся, — четыреста гектаров кормовых. Кукуруза на силос, многолетние травы. Для фермы.