Три. Канал в Москве — открыт. Михаил Сергеевич — три вопроса и одно «спасибо, услышал». Прямой связи не открывают. Корытин — рядом, предупредил по водке («воздух плохой»). Левин — рядом. Виктор Петрович — слушать вполуха, строки про «принципиально» — отложить. Готовиться к маю.

Я перечитал. Поставил дату на полях — двадцать третье апреля восемьдесят пятого. Подчеркнул слово «постепенно» в пункте два. Под пунктом три приписал ещё одну строку, для себя, мелким почерком: в комнате услышали; запас в дорогу — закладывать самим.

Захлопнул блокнот, положил его поверх стола, сверху положил ладонь — не для жеста, а просто, чтобы не открыть случайно при ветре от форточки. Подержал так. Потом встал, выключил настольную лампу и закрыл за собой кабинет на ключ.

Семнадцатого мая, в пятницу, Нина положила мне на стол свежий номер «Правды» — сложенный пополам, первой полосой вверх. Не сказала ничего. Села напротив, открыла свою тетрадь, посмотрела в окно. На улице была та осторожная весенняя тёплынь, когда уже не топят, но печь ещё даёт остаточное; в правлении пахло согревшимся за зиму деревом и пыльной краской батарей.

Заголовки я прочитал сразу. На первой полосе — разом два текста. Постановление Центрального Комитета «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма», семь мая. Под ним — Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством», шестнадцатое мая. Полоса тяжёлая, набрана крупно, словно редактор тоже понимал — это не очередное постановление, это смена линии.

Я прочитал всё. Подзаголовки, врезку, перечень мер. Цены. Сокращение торговых точек. Ограничение времени продажи. Лечебно-трудовые профилактории. Ответственность парторганизаций. Указ — короче, жёстче, по абзацам распределённый.

— Видела? — спросил я.

— Прочитала по дороге. — Нина перелистнула в тетради три листа назад, нашла нужное. — У меня к Вам, Павел Васильевич, во вторник партсобрание. Я перенесла повестку с уборочной подготовки. Будет — это.

— Правильно.

— Я уже выписала формулировки. — Она показала тетрадь. На странице — её ровный, без наклона, почерк партработницы; в столбик выписано шесть пунктов. — Зачитаю. Обсудим. Запишу решение. Вы — закроете.

— Не «закрою». — Я смотрел на её страницу. — Запишем: «Колхоз 'Рассвет" выполняет не менее ста десяти процентов мероприятий по постановлению». Сухо и без обсуждения.

Нина посмотрела поверх очков.

— Сто десять — это неправда.

— Сто десять — это формула. — Я отодвинул газету. — Антонина уже придерживает водку в обоих магазинах. Артур пересобирает выручку. Семёныч получит работу. Всё остальное — для протокола.

Она держала карандаш над страницей так, как держат врачебный шприц. Подумала. Записала. Дописала ещё одну строчку — той же ровной рукой.

— Тогда так: «Не менее ста десяти процентов мероприятий по линии постановления». Это юридически прочнее.

— Согласен.

Она ушла в свой угол правления, к себе. Я сидел ещё с минуту с газетой на столе. На третьей полосе, мельком, был набран репортаж «с мест»: где-то под Ставрополем уже шла «беседа с активом», на одном из заводов в Подмосковье — собрание по поддержке постановления. Газеты всегда успевают раньше деревень. В «Рассвете» документ дойдёт до конкретного человека только во вторник вечером, когда после партсобрания мужики разойдутся курить во двор и кто-нибудь — Митрич, скорее всего, — проворчит: «Это они от нас опять спасаются, а не нас спасают».

В одиннадцать позвонил Артур. Из своего нового кабинета в новом старом доме — с месяц как у них с Бэлой стоял в горнице телефон, прокинутый по старой Марусиной линии, которую полгода никто не использовал.

— Видел?

— Видел.

— Считаю.

— Считай.

Он положил трубку без прощания — у нас с весны, после моего возврата из Москвы, наладился короткий деловой режим, в котором каждое лишнее слово казалось лишним.

Я остался в кабинете. Подвинул к себе блокнот, открыл на чистой странице. Написал по-старому, мелким почерком, левее середины: «запас в дорогу — закладывать самим». Подчеркнул один раз. Это был не план — это был внутренний рефрен, с которым я возвращался из Москвы в апреле и с которым, видимо, предстояло ещё прожить год-полтора. Под рефреном поставил дату: семнадцатое мая, пятница.

Подумал — и, по старой привычке считать в чужой системе координат, добавил во внутреннем регистре: «это не разовая строка в отчёте — это вычет из всей экономики деревни на ближайшие два года». Я её, конечно, не записал.

Партсобрание во вторник, двадцать первого, прошло коротко. В красном уголке было душно, окна на уличную сторону открыли только наполовину — Нина не любила сквозняка над протоколом. Народу было человек сорок, как всегда. В первом ряду — Антонина и Зинаида Фёдоровна; у задней стены — Лёха с Фроловой стороны, Митрич со своей бригадой; у косяка, как уже стало привычно, — Кузьмич, кепка в руке, спиной к доске.

Нина зачитала пакет. Не своими словами, а как было — сухо, по абзацам. В её исполнении такие тексты всегда теряли половину пафоса; она прочитывала их так, как агроном читает сводку по влажности зерна. Ровно, без интонации, с правильными паузами.

Когда она закончила, в красном уголке несколько секунд была та особая советская тишина, в которой каждый соображает: что отсюда касается лично него.

Кузьмич повёл плечом. Сделал полшага от косяка вперёд. Кепку держал в руке.

— Палваслич. — Он не повернулся к Нине, говорил мне, через зал. — У нас и так почти не пили на работе. А что дома — то дома.

В первом ряду Антонина коротко двинула головой — не Кузьмичу, а вглубь себя, в свой собственный план.

— Михаил Степанович, — отозвалась Нина, — это для протокола важно. Давайте я запишу как Вашу формулу.

— Запиши, — сказал Кузьмич. — Только если без «формулы». А просто.

Я встал.

— Записываем так. Колхоз «Рассвет» по итогам обсуждения постановления Центрального Комитета и Указа Президиума принял решение: выполнять не менее ста десяти процентов мероприятий по линии постановления. Меры: сокращение алкогольного ассортимента в магазинах колхоза; усиление дисциплины на рабочих местах; разъяснительная работа в бригадах. Ответственный — председатель парторганизации товарищ Самойлова.

Нина писала. Я смотрел не на неё — на Митрича. У него на лбу собиралась короткая морщина, такая, какая бывает у человека, у которого вертится язык.

Он не выдержал.

— Павел Васильевич, — Митрич произнёс «Васильевич» через короткое деревенское «Сильич», по-своему, — а свадьбы как? У Зуевых в субботу — сватовство.

В зале коротко засмеялись — без злости, по-домашнему.

— Свадьбы — это семейное, — сказал я. — Колхоз свадьбы не справляет. Колхоз справляет план.

— А магазин?

— Магазин работает по правилам. Что есть на полках — то и продаёт. Что не есть — того не продаёт.

— Так водка-то будет?

Я выждал секунду. Митрич — мужик не злой; он просто говорил то, что вертелось в зале у каждого пятого.

— Будет, — сказал я. — В пределах, которые установит Указ Президиума. По времени и по объёмам. Лизе на втором магазине я Антонину пришлю — отдельно объяснить, как считать. У Зуевых на сватовство — кто хочет, тот сам и решает, что подавать. Это к колхозу не относится.

— Понятно, — сказал Митрич, и в его «понятно» было то же, что у всех мужиков в зале: понятно, что обсуждаем мы одно, а делать будем другое; и понятно, что председатель об этом догадывается; и понятно, что нам это и нужно.

Кузьмич надел кепку. Это у него было сигналом — не «домой», а «закрыли».

Нина дописала строчку. Подняла голову.

— Голосуем.

Все подняли руки. Никто не воздержался — это был такой пункт, по которому в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году воздержавшихся не бывало.

В понедельник, двадцать седьмого, Артур пришёл в правление с двумя тонкими папками. Серая — сводка по магазину № 1, тому, что в правлении. Синяя — по магазину № 2. Он положил их параллельно, как кладёт хирург инструмент перед операцией.