— Запрос на проверку. Значит, отсчёт пошёл.

— Пошёл. Я подъеду к Вам в правление на той неделе — в среду или четверг, по обстановке, — привезу копию обращения. Чтобы Вы читали документ, а не пересказ.

— Буду ждать. Документ всегда лучше пересказа.

Дымов пошёл к выходу. Я остался у вестибюля; Зинаида с Кузьмичом подошли. У Кузьмича на лацкане медали оставались спокойно; Зинаида папку держала под мышкой; у меня в кармане лежала протокольная справка о сегодняшнем решении.

— Палваслич. Намёрзлись все. Поехали домой.

— Поехали, Кузьмич. День сегодня вышел длинный.

К шести тридцати мы вышли на крыльцо. Толик у УАЗика курил; затоптал сигарету, открыл дверь.

В машине Кузьмич сел впереди, рядом с Толиком. Зинаида и я — сзади.

— Палваслич. Я сегодня в зале сказал коротко.

— Коротко — и точно. Лучшие слова за всю конференцию.

— У меня это была первая своя речь за тридцать лет в «Рассвете». В восемьдесят четвёртом на районной я пять минут говорил по орденской книжке у Сухорукова — так то была не моя речь, казённая. А сегодняшняя — моя.

— Я понял, что твоя. Её по голосу было слышно.

— Вот. И говорил я её не делегатам. Я её тебе говорил, Палваслич.

— Я её так и принял, Кузьмич. Как сказанную мне.

В машине стояло молчание минуту. Потом Зинаида:

— Павел Васильевич. По Сальникову.

— Слушаю.

— Сальников у меня по сводкам проходит четвёртый год. У него с обкомом — рабочая связь. Сегодняшний его вопрос — не его. Кто-то ему этот вопрос подкинул.

— Знаю. Скорее всего — через Тимофеева или через одного из тех, кто рядом.

— Тимофеев сидел всю конференцию. Лицо ровное. Не задавал.

— Тимофеев и не задаст. Тимофеев работает через других.

— Тогда следующий ход — за Вами.

— За мной. Подумаю над ним по дороге.

К семи мы были в «Рассвете». Толик высадил Зинаиду у её дома, Кузьмича у его, потом меня. Я поднялся; Валентина уже была дома.

— Паш. Утверждение прошло?

— Прошло. Двое воздержались, остальные за. И Лысенко тоже утверждён — теперь он мне соперник по округу.

— Лысенко — это который стрельниковский?

— Он самый. Стрельников завёл свою фигуру в мой округ.

— А Семихин?

— Его бумага ложится прокурору к пятнице. Дымов на той неделе привезёт мне копию.

— Тогда будем читать копию. — Валентина не дрогнула голосом; новости такого рода она принимала, как принимают погоду.

К восьми мы ужинали. Катя у себя в комнате, школьное задание; Мишка в Курске. На столе простой ужин: щи, картошка, компот.

— Паш.

— Да.

— У вас в районе на конференции о Чернобыле кто-нибудь говорил?

— В докладе Тимофеева — одна строчка: «Экспериментальная зона нечернозёмной полосы продолжает работу по ликвидации последствий и по перспективным программам». Без единого имени.

— Без имён — это хорошо. Значит, в пленумный документ никого персонально не выводят.

— Не выводят. Формулировка рабочая, обтекаемая. Так для пленума и надо.

— А что у тебя сегодня было?

— Сегодня в школе шестой «А». По программе — параграф про послевоенное восстановление, на экономику отведено пятнадцать минут. А у меня вышло сорок: дети задавали вопросы.

— О чём спрашивали?

— О колхозе. О деревне. О том, как село поднималось после сорок пятого. Шестой «А» весь живёт в нашем селе — они знают, что у нас в правлении в декабре было напряжённо. Имён никто не называл, Семихина никто из них не знает. Но атмосферу дети в двенадцать лет уже чувствуют. До них всё доходит — через родителей.

— До детей всегда доходит. Это не страшно.

— Не страшно, но для них — особое. Эти двенадцатилетние через пять лет станут восемнадцатилетними. У них уже сейчас складывается какой-то язык про власть, про работу, про страну. Я сегодня говорила с ними не партийным языком — рабочим. По форме как всегда, по сути иначе. Так же, наверное, как ты сегодня говорил на конференции.

— Так же, Валя. Почти слово в слово.

— И вот ещё: Катя сегодня дома, Серёга в Курске. Сидит над физикой.

— Вот и хорошо. Пусть сидит.

В кабинете лампа уже горела с восьми; блокнот лежал у меня под левой рукой. На сегодняшней странице записал:

12 января, понедельник. Районная партконференция: утверждение прошло, двое воздержались. Лысенко — соперник по округу (стрельниковский). Семихин: бумага в прокуратуре области к пятнице 16.01. Кузьмич: первая публичная речь за тридцать лет. Зинаида: «За цифры отвечу я. Цифры есть». Тимофеев: молчал.

Закрыл.

Перед сном я перебрал в голове ещё одну сегодняшнюю деталь — короткую, не публичную. На партконференции, в перерыве, когда я с Кузьмичом и Зинаидой шёл из столовой обратно в зал, мы прошли мимо боковой комнатки райкома, где у Дудина была своя приёмная. У двери приёмной стоял мужчина в обкомовском пальто; невысокий, плотный, с папкой под мышкой. Я его не сразу узнал — то был Лысенко. Не в командировке; в районе, в Сухоруковском райкоме, в пятидесяти метрах от зала конференции. Он по форме «отсутствовал» на конференции, но по факту в этот час был у Дудина в боковой приёмной — видимо, координировал свою выдвиженческую процедуру через секретаря райкома, не выходя в зал. Это была интересная схема: Лысенко стоял за дверью, его справку зачитывал Дудин, делегаты голосовали за кандидата, которого не видели. По форме всё чисто; по существу — обкомовская тактика.

Лысенко меня заметил; не подал виду. Я тоже не подал. Кузьмич рядом не повернул головы. Зинаида в этот момент смотрела в свою папку.

Я записал эту деталь в тетрадь после ужина — на следующую страницу, не на сегодняшнюю:

Лысенко в перерыве — у Дудина в приёмной. Не в командировке. Дальше учесть.

Закрыл.

К десяти лёг. Валентина рядом, не сразу.

— Паш. Через три недели — выборы. Двадцать пятое.

— Через три недели. Я эту цифру теперь и во сне считаю.

В голове я перебрал сегодняшние короткие фразы. Дудинская: «утверждены». Кузьмичевская: «я за него». Зинаидовская: «цифры есть». И моя из реплики: «по любому вопросу с моей стороны открыта прозрачность». Все четыре — по одному смыслу.

Закрыл глаза. За стеной у Кати скрипнул стул — она перешла за свой стол готовиться к завтрашней литературе. У Артура с Бэлой по понедельникам в эти январские вечера засиживались поздно: Бэла после Москвы привезла какие-то новые крупные планы по молочному цеху, они с Артуром каждый вечер за столом разбирали будущие отгрузки. У Кузьмичёвых ложились в девять, как всегда. По дальнему ряду улицы пустота держалась с десяти — в эту январскую неделю в селе ложились рано.

Тринадцать дней до выборов. Я в этой арифметике не сомневался.

Карандаш в моих пальцах разжался сам. Лампа в коридоре горела до утра — Валентина её после моих поздних вечеров не выключала, у нас это правило с восьмидесятых годов.

Тринадцатого января, во вторник, на следующее утро после районной партконференции, я был в правлении к восьми. Зинаида к этому времени уже разбирала почту. Кофе она не варила — у нас в правлении кофе варили редко, только когда из района приезжали с проверкой; я её сегодня не просил. Чай в графине, как всегда.

Через четверть часа Зинаида внесла протокол районной партконференции, оригинал — мне в кабинет на просмотр.

— Павел Васильевич. Подпишите вот здесь, по делегатскому списку. Завтра отвезу в район; третью копию для облизбиркома.

Я подписал.

К девяти позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Дымов. По Вашей кандидатуре — короткое уведомление. Районная избирательная комиссия по Сухоруковскому округу номер семь сегодня в десять рассматривает три заявки: Вашу, Михайленко и Лысенко. Председатель — Терёхин, инструктор райкома, человек умеренный. Заместитель — Калашников, по линии райисполкома, нейтрален. Остальные пятеро — от парторганизаций совхозов, от райфинотдела, от районной школы.