— Если верить сплетням, у нее сомнительное происхождение, которое тетю не устроит. И тебя она ни разу на ужин не приглашала!

В глазах Милисент появилось так хорошо знакомое снисходительное выражение. Словно он — ребенок, который не понимает очевидных вещей.

— Ее Светлость оказывает мне честь, давая протекцию для вступления в комитет. Не говоря уже о том, как она помогла мне войти в столичное общество пять лет назад. Думаю, на большее мне рассчитывать не стоит. Все же ее понимание простирается не столь далеко. Не злись на нее. А что касается твоей фройляйн…

— Она — секретарь!

— Герхард, ты можешь называть ее как угодно, просто знай, что все остальные в первую очередь будут видеть в ней твою потенциальную любовницу. Я со своей стороны постараюсь сделать так, чтобы сплетни не возникли. И здесь твоя тетя тоже может оказаться полезна, но… Боюсь, она увидит во всем происходящем совершенно иные причины.

Герцог шумно выдохнул, предчувствуя, что встреча с родственниками пройдет совсем не так гладко, как он привык.

— На неделе я поеду на завод. Возьму фройляйн с собой. Чем чаще мы будем появляться в рабочей обстановке, тем меньше будет сплетен.

— Неплохо для начала, но я так и не услышала, когда же ты нас познакомишь.

Взгляд у баронессы оставался невинным, но вот это настойчивое желание уже заставляло серьезно задуматься, стоит ли вообще знакомить двух женщин. Что-то подсказывало, что ничем хорошим это не закончится…

Дворец был стар. Он был стар еще тысячу лет назад, когда являлся одним из храмов Шести Элементов. Центральным, самым большим и известным. Тогда Рудольф Сантамэль решил, что элементалям столь большой дом ни к чему, а его немалой на тот момент семье, состоящей из трех жен и семи детей, вполне сгодится.

С тех пор дворец не раз перестраивали, покидали, дарили, бросали… Он дважды горел, переживая смуту. Один раз, когда Райен вышел из берегов, вода подступила к самым ступеням. Подвалы затопило, но стены устояли. Чтобы ни происходило, каждый раз кто-то из рода возвращался сюда, чтобы снова вдохнуть жизнь в старое, измученное здание.

Сейчас дворец выглядел красивым. Ухоженным. Покрытым свежим слоем штукатурки и краски. С отремонтированными дверями и лестницами. С заново перестеленным паркетом и отреставрированными парадными покоями. Старые каменные стены надежно спрятали за плотной тканью, но холод от них все равно ощущался, особенно в личных покоях.

Этот холод порой снился Кристиану в кошмарах. И даже сейчас, проходя по коридору к кабинету Георга, где они встречались каждый понедельник, министр невольно ежился, то ли от реального холода, то ли от воспоминаний.

В минуты хандры герцогу казалось, что кроме него этот холод никто не замечает. Во всяком случае ни брат, ни племянник никогда ничего подобного не упоминали. Как и Ивон, не раз посещавшая с ним императорские мероприятия. Впору было подумать о подступающей старости и грешить на нее, если бы не память, сохранившая приступы лютого озноба, порой накрывавшие его еще в детстве. На них он жаловался матери, и та просила у отца разрешение уехать. В загородное поместье. На виллу, к морю. Иногда он разрешал, и они уезжали. Холод уходил, но стоило вернуться, и все повторялось…

— Его Императорское Высочество, Великий герцог Сантамэль, — объявил секретарь, и Кристиан вздрогнул, возвращаясь в реальность. В просторный коридор перед кабинетом племянника.

Невысокий, ничем не примечательный внешне герр Хофф резко посторонился, уступая дорогу тому, кто спешил покинуть помещение. Кристиан, удивленный таким поворотом, не стал спешить и уже через мгновение увидел вдовствующую императрицу Маргариту в сопровождении любимой фрейлины направляющуюся в коридор. На сухом, чуть втянутом лице сверкали серые глаза и нервно подрагивали тонкие ноздри. Дама шла столь стремительно, что герцог также решил посторониться.

— Ваше Императорское Величество, — пробормотал он, склоняясь в учтивом поклоне.

Его вежливость была немедленно вознаграждена высочайшим вниманием.

— Ваше Высочество, — перед носом возникла ладонь, украшенная перстнями. Некоторые из камней показались знакомыми, наверняка Ульрике когда-то отобрала их для артефактов, а Тайная полиция позаботилась о безопасности членов императорской семьи. — Рада видеть вас в добром здравии, — голос Маргариты слегка дрожал, от чего в нем проявились дребезжащие нотки, которые она ненавидела, но в гневе не могла контролировать.

— Что стало причиной вашего настроения? — Кристиан коротко коснулся губами сухой кожи, но не торопился выпускать горячие пальцы, когда заглянул в лицо женщины.

Она резким движением выдернула руку, выпрямилась, стремясь компенсировать разницу в росте, и начала крутить кольцо на безымянном пальце. Обычно она куда лучше контролировала свои порывы, до такого состояния ее мог довести лишь покойный супруг и теперь сын.

— Вы окажете мне большую любезность, если поговорите с Его Величеством о приезде послов Апии. А также о некоторых нюансах, которые стоило бы изменить к моменту их появления.

Судя по интонациям и красным пятнам на щеках, ей договориться с императором не удалось, и теперь в бой беспощадно бросали его. Предсказуемо, хоть и несправедливо.

Герцог кротко вздохнул и улыбнулся.

— Не стоит волноваться, Ваше Величество, к моменту прибытия посольства, все будет прекрасно.

— Надеюсь, но не разделяю ваш оптимизм, — тонкие ноздри снова затрепетали от сдерживаемого гнева.

Императрица не стала продолжать диалог и продолжила свой стремительный путь по коридору. Кристиан проводил взглядом невысокую, некогда точеную фигурку, с возрастом превратившуюся скорее в тощую, невольно вспоминая, как тридцать пять лет назад она прибыла сюда юной, полной надежд фройляйн. Тогда она умела смеяться, а он показывал ей тайны дворца, пока старший брат занимался положенными наследнику делами. Марго называла его единственным другом и пыталась быть искренней. Она так хотела стать идеальной супругой и императрицей, а он пытался показать, что на дворце жизнь не заканчивается.

Все рухнуло в тот день, когда она узнала о рождении Герхарда. Всего через год после появления ее собственного сына. Брат никогда не обременял себя излишней верностью и, получив наследника, поспешил вернуться к той жизни, которую вел всегда.

Тактичное покашливание снова отвлекло от воспоминаний. Секретарь стоял в сторонке, у дверей, и ждал, когда следующий посетитель войдет. Пришлось вспомнить о манерах и проследовать в кабинет.

— Ваше Императорское Величество, — вновь пробормотал он, кланяясь спине племянника, застывшего у окна. Разговор с матерью и ему дался нелегко, а значит, говорить о делах они будут позже.

— Дядя, — короткое слово заменило приветствие. Георг даже не повернул головы, продолжая сверлить взглядом стекло.

Двери в кабинет закрылись почти бесшумно, и герцог выпрямился, привычно окидывая взглядом просторное помещение. После смерти брата здесь мало что изменилось. Исчезло малахитовое пресс-папье в виде шара и еще пара безделушек, а три года назад появилось фото Надин в рамке с траурной лентой. Сейчас оно стояло на том же месте, и легко догадаться, что стало поводом для ссоры.

— Как погода? — мимолетно спросил Кристиан, проходя по толстому ковру к закрытому по летней поре камину и опускаясь на диван.

— Что? — племянник, наконец, отмер и обернулся. — О чем ты?

— Ты так пристально вглядываешься в окно, что в пору поверить в исход элементалей и явления с ним связанные. Молнии, поражающие бегущих людей, река, вышедшая из берегов, отравленный воздух… Что там еще было?

— Дядя… — слово, дополненное тяжелым вздохом, полным усталости.

— Да, я здесь. И я встретился с Маргаритой. Она переживает за визит послов…

— Она хотела, чтобы я убрал портрет Надин.

Слова упали словно камни. Тяжелые, неповоротливые, беспощадные. Конечно, Маргарита хотела, чтобы к моменту появления будущей невестки во дворце уже ничто не напоминало о прошлом. Ей слишком тяжело далось осознание, что в жизни Георга она будет не единственной. И теперь она пыталась всеми силами избежать повторения. И не понимала, что у ее сына все иначе…