— Приезжайте.

Он закрыл устав, подал его обратно Артуру. Артур убрал устав в папку.

— Павел Васильевич, у меня на сегодня всё. — Семихин поднялся. — Не буду злоупотреблять Вашим временем, у Вас тут хозяйство.

Шарапов встал на полсекунды позже, закрыл тетрадь, аккуратно вложил её в кожаную папку.

— Я Вас провожу.

— Не нужно, не нужно, мы сами. Дорогу запомнили. — Семихин уже у двери обернулся. — До свидания, Павел Васильевич. Артур Самвелович, и Вам всего доброго.

— До свидания.

Они вышли. Через минуту я услышал, как «Волга» завелась во дворе и пошла.

Мы с Артуром остались в кабинете. Артур не двигался ещё секунды три, глядя на закрытую дверь.

— Это разведка, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Дорохов, ты заметил? Шарапов записывал не только мои ответы. Он записывал паузы. Где я задумывался — там он ставил пометку.

— Заметил.

Артур повернулся ко мне. Маски уже не было; на лице у него стояло то, что за восемь лет я видел от силы три раза: собранное, точное понимание противника.

— В январе он напишет бумагу. Я это сегодня по нему увидел: не по словам, по тому, как он держал карандаш.

— Я и сам знаю, Артур.

— Тогда слушай, что я думаю. До января мы должны успеть положить в Москве, у Корытина, параллельный экземпляр — устав и удостоверение. Я отвезу. Не на той неделе. На этой. До двадцать третьего.

— Поезжай в субботу. В понедельник вернёшься.

— Поеду в субботу.

Артур забрал папку, пошёл к двери и снова, по сегодняшней своей привычке, задержался на пороге.

— Дорохов. Я в этой работе теперь не сбоку.

— Я знаю, Артур.

Он вышел.

Я остался один. Сел глубже в кресло. Графин с чаем стоял нетронутый: Семихин от чая отказался жестом, не словом, ещё когда садился. Я налил себе. Чай был тёплый — салфетка держала. Отпил.

В голове осталась картинка: Семихин с уставом в руках, Шарапов у стены с тетрадью, «Волга» за окном, Артур справа от меня. Эта картинка теперь становилась точкой отсчёта на ближайшие три недели.

Я открыл тетрадь:

11 декабря, четверг. Семихин был, час двадцать. Шарапов писал, в том числе паузы. Часы на правой руке. Один громкий смех — на слове «аренда». Копия устава — по письменному запросу. Артур едет в Москву в субботу. Срок — три недели максимум.

Закрыл.

К полудню позвонил Дымов.

— Павел Васильевич, по моим сведениям, Семихин у Вас был и уже уехал. Сколько он у Вас просидел?

— Час двадцать.

— Долго для разведки. — Дымов произнёс это так, будто сверял с какой-то своей таблицей. — Долго — значит, он ехал не вообще посмотреть, а с готовыми вопросами. У него уже есть тезисы. Те самые, по которым он будет писать.

— Тезисы я Вам назову. Распределение прибыли. Формула «обучение детей членов». И, может быть, аренда помещений у колхоза.

— Принял. На аренде он смеялся?

— На аренде. Один раз.

— Узнаю. Он смеётся, когда нашёл, за что зацепиться, и сам этому радуется. А Шарапов?

— Молчал. Писал. Не поднял глаз ни разу.

— Это и есть Шарапов: в их паре он рабочая половина, Семихин говорит — Шарапов делает. — Дымов помолчал. — И ещё про двадцать третье. Виктор Петрович подъедет за Вами сам, к шести вечера, на «Чайке». Дорога, ужин, разговор — часа четыре.

— Принял, Алексей Петрович.

— До завтра.

— До завтра.

В трубке щёлкнуло.

Я положил трубку, раскрыл блокнот на следующей чистой странице, добавил две строки:

Стрельников. 23.12. Шесть вечера, «Чайка». Четыре часа.

Закрыл.

За окном стоял ровный декабрьский день. Двор у правления опустел; «Волга» Семихина уехала час назад.

Январь был впереди. До января двадцать дней. До Стрельникова тринадцать. До отъезда Артура в Москву два.

Эта декабрьская конструкция складывалась сама. Я ей не мешал.

Двадцать третьего декабря к четырём часам в «Рассвете» стало темно. Декабрь у нас в этом году шёл тёмный: солнце поднималось к девяти, садилось к четырём, и к пяти на дороге уже горели редкие жёлтые фонари. Снег днём подтаивал; к вечеру схватывался коркой.

С утра я работал в правлении до обеда. Сводки за неделю; договор с молокозаводом на январь подписали через Артура; артель «Рассвет-Плюс» отгрузила первую партию консервированной капусты по школьному заказу — двадцать восемь килограммов. Мелочь по объёму; крупная по факту первой накладной с печатью артели.

К двум я был дома. Валентина пекла. Я съел, не торопясь.

— Паш, за тобой в шесть «Чайка» придёт? — Валентина не отрывалась от теста, но голос был внимательный.

— В шесть. Обкомовская, как в восемьдесят четвёртом.

— И до утра, значит.

— До двух ночи примерно. Ужин у Стрельникова длинным не бывает, но дорога.

— Толик хоть с тобой?

— До Курска — Толик. А по городу уже стрельниковская «Чайка».

На это она ничего не ответила. Но к сегодняшнему вечеру у неё было своё, тихое — я заметил это по тому, как уверенно, не поднимая глаз, она вымешивала тесто.

К пяти я переоделся. Тёмно-синий пиджак, который Валентина в субботу почистила; галстук тонкий, серый; рубашка свежая. Ботинки в прихожей обтёрла Катя — приехала из школы к четырём, увидела ботинки у двери и протёрла без слов. Я её за это не благодарил вслух; она от меня в эти моменты благодарностей не ждала.

К шести у крыльца правления остановилась чёрная «Чайка». Шофёр Стрельникова, Володя, я его знал по восемьдесят четвёртому году. Постарел; седина на висках стала плотнее.

— Павел Васильевич. Доброго вечера. — Володя придержал заднюю дверцу. — Сколько лет Вас не возил, а гостиница всё та же. В «Курск»?

— В «Курск», Володя. Здравствуйте. Дорогу Вы и без меня помните.

— Эту дорогу я и в метель найду.

Я сел сзади, как тогда. «Чайка» пошла.

Дорога из «Рассвета» в Курск в декабре шла медленнее, чем в августе: снег, два километра обкатанного просёлка до асфальта, потом сорок пять минут по областной. Володя «Чайку» вёл аккуратно; в обычной служебной езде у обкомовских шофёров был свой уверенный темп, не быстрый и не медленный. Я сидел сзади у окна, смотрел на тёмное поле слева, на лесок справа, на редкие огоньки сёл по сторонам шоссе. У меня в этой дороге шёл свой счёт, и я его не торопил.

Стрельниковский ужин восемнадцатого декабря восемьдесят четвёртого я помнил по часам. Тогда я ехал в Курск с заранее заготовленной речью по итогам года; Стрельников меня в ресторане встретил коротким: «Дорохов. Цифры», и весь вечер мы перебирали цифры по урожаю восемьдесят четвёртого, по запасам, по сводкам. Тогда у меня в голове Стрельников был — начальник; в восемьдесят пятом он внутри перестал быть начальником; в восемьдесят шестом он у меня стал — собеседник по полю, а к концу восемьдесят шестого, после семинара в сентябре и Москвы в ноябре, — стал партнёр по расстоянию. Сегодняшний ужин у нас был не первый и не последний; он был — поворотный.

К Курску мы подъехали к семи. Городские огни поднялись из-за горизонта спокойной жёлтой линией. «Чайка» прошла по объездной, потом по улице Ленина в центр. К семи пятнадцати остановились у гостиницы.

«Курск» стояла на своём месте у площади: тёмный куб семи этажей, освещённый прожекторами по карнизу. Лобби — то же, что в восемьдесят четвёртом: ковёр темно-красный, большие пальмы в кадках по углам, стойка администратора с латунной табличкой «Регистратура». Я зашёл; гардеробщица приняла пальто; номерок легла в верхний внутренний карман.

В лобби пахло знакомо: старый ковёр, лак с дубовых панелей и слабый запах табака от мужчины, который только что прошёл к лифту. Эти три запаха я узнавал сразу — они стояли в этой гостинице с шестидесятых годов. У стойки регистратуры за стеклом сидела та же дежурная, что в восемьдесят четвёртом: пожилая, в круглых очках, с волосами в седой пучке. На меня она не поднимала глаз — обкомовский гость по приглашению Стрельникова в гостинице «Курск» не оформлялся через её стойку.