Я в клубе вошёл к одиннадцати пятьдесят пять. У телевизора уже сидели Кузьмич, Семёныч, две пожилые тёти из деревни, Сергеевна. Я кивнул всем. Сел на свободный стул в дальнем углу.

К двенадцати на экране появился титул: «Пленум ЦК КПСС. 27–28 января 1987 года». Голос диктора, торжественный, по обкомовскому формату.

В зале клуба — короткая внимательная тишина.

Кузьмич, не оборачиваясь, тихо, у меня за плечом:

— Палваслич. Сегодня мы все слушаем. Не только ты.

— Слушаем, Кузьмич. И слушать будем долго.

Михаил Сергеевич Горбачёв вышел к трибуне. Подождал секунду. Открыл папку.

В кармане у меня лежала сухоруковская записка. Её плотный лист я ощущал во внутреннем кармане пиджака как камень — не тяжёлый, плотный. На пленуме Михаил Сергеевич сегодня будет говорить о новой кадровой политике; в моём кармане Сухоруков уже две недели в записке мне сказал то же самое, но другим языком: «Помни: на следующий год — посевная. Не забывай. Не задавайся».

Я отметил для себя совпадение. В моём кармане сегодня лежал документ деревенский, на одном листке, чернилами синей авторучки с шестидесятых, подписанный коротко «Пётр». На пленуме сегодня будет произнесён документ исторический, на сорока минутах, с трибуны Кремля. Эти два документа сегодня в моей голове совпадали по смыслу. Это совпадение для меня было не риторика. Это форма проверки.

Горбачёв заговорил.

Голос у него по телевизору был тот же, что я слышал в радиотрансляциях с весны восемьдесят пятого: уверенный, не торопливый, по делу. На пленуме он сегодня говорил без пафоса; цитировал документы; называл цифры. У меня перед глазами по докладу шёл свой счёт: я отмечал моменты, которые могли коснуться нашей области и нашей сети, по предварительной информации Виктора Петровича.

Я не записывал; слушал.

К четырнадцати ноль ноль доклад закончился. Дальше шла короткая пауза, потом — начались выступления членов ЦК.

Я в этот момент остался ещё на двадцать минут в клубе; послушал двух выступающих. Потом — поднялся. Сегодня вечером по второй программе будет повтор, и в «Правде» завтра — полный текст. По полному тексту я ещё буду читать. По услышанному вживую — у меня в этот вечер ляжет одна общая нота, без деталей.

В клубе я кивнул Кузьмичу. Кузьмич не вставал; смотрел в экран. Семёныч тоже. Сергеевна с двумя тётями — слушали выступления.

Я вышел.

К пятнадцати я был в правлении. Зинаида у себя.

— Павел Васильевич. Корытин ещё не звонил.

— Не будет до конца пленума. Я понимаю.

— Хорошо.

Я зашёл в кабинет. На столе — записка от Зинаиды: «К Вам без записи в три прийдёт Семёныч; не задерживая, по короткому». Я её увидел; в этот момент в коридоре раздался Семёнычев шаг.

— Палваслич. На короткое.

— Слушаю, Семёныч.

— У нас в селе сегодня вечером собирается человек двадцать-двадцать пять у Кузьмича во дворе. Чай, варенье. Кузьмич сказал: «если придёт Палваслич, хорошо; не придёт — не обидимся». Это не торжество. Соседский вечер.

— Зайду, Семёныч. На сорок минут — не больше.

— Не для тоста, ты пойми.

— Не для тоста. Для соседства.

— Хорошо.

Он ушёл.

К шести я зашёл к Кузьмичу. Двор у него действительно к тому времени собрал человек двадцать-двадцать пять — Семёныч с Антониной, Лёха с Машей, Сергеевна, две тёти с дальней улицы, Иголкин-старший, ещё несколько. На длинном столе во дворе под навесом стояли пироги Антонины, варенье у Тамары, чай в больших чайниках. Никаких речей; никаких тостов. Подходили, пожимали мне руку, говорили «с победой» короткое; пили чай.

Кузьмич стоял у входа в свой дом; в простом пиджаке с двумя медалями на лацкане (теми же, что на районной партконференции двенадцатого). Тамара рядом, в платке.

— Палваслич. Соседский вечер, как и сказал Семёныч.

— Соседский, Кузьмич. Только за этим и зашёл.

Я посидел с ними сорок минут. Не больше; в этот вечер мне ещё нужно было домой, к семье. К семи я ушёл.

Дома Валентина и Кать с Мишкой меня ждали.

К восьми у нас был ужин.

В кабинете я открыл тетрадь не за столом — на ходу, не присаживаясь. На сегодняшней странице записал:

27 января, вторник. Сухоруков с утра в школе у Валентины: записка «Помни: на следующий год — посевная». Утренний график: Лазарев, Артур, Лёха. Пленум: с 12 до 14 в клубе. Горбачёв на трибуне 40 минут. Кузьмичевский соседский вечер с 6 до 7. Семейный ужин с 8.

Закрыл.

К десяти лёг. Валентина рядом.

— Паш. Сегодня вышел длинный день.

— Длинный, Валя. Самый длинный за эту зиму.

В кармане пиджака, висящего на стуле у кровати, оставалась сухоруковская записка. Я её не убирал. Завтра — двадцать восьмое января, второй день пленума. По форме у меня в графике пленум продолжается; по существу у меня в кармане лежал документ Сухорукова, который сегодня вечером в этой постели у меня сейчас лежал отдельным весом. «Помни: на следующий год — посевная. Не задавайся».

Я не задавался. По правде, у меня сегодня вечером торжества не было. Был отдых. И ровная мысль о завтрашнем.

У Кузьмичёвых легли к десяти. У Артура с Бэлой за стеной перо чертило по бумаге — Бэла на новогодней неделе из Москвы привезла отдельную тетрадь, в эти январские вечера составляла по ней февральские отгрузки. Кузьмич у себя по утрам в эти дни поднимался к шести; Семёныч ходил на ферму к пяти; Артур у нас в правлении к семи.

Двадцать восьмое января впереди. Второй день пленума.

Через шесть дней я еду в Москву на семь дней. У Артура с Бэлой к лету квартира в Курске; у Корытина в министерстве свой счёт по нашему делу до восемьдесят восьмого; у Михаила Сергеевича — свой, ещё дальше. У меня в эту январскую ночь к этому новому дню впереди по разным календарям сразу несколько чужих часов одновременно. Я их не складывал. Этот склад я отложил на февраль.

Двадцать восьмого января, в среду, в семь сорок я встал. Валентина у плиты варила кашу для Кати и Мишки: у Кати в школу к девяти, у Мишки в Курск к десяти на лекцию. Я в эту среду по графику в правлении до полудня, потом в клуб к двенадцати к началу трансляции второго дня пленума.

Я вышел в столовую, сел за стол. На столе хлеб, масло, чай. Валентина положила мне овсянку; не варенье, сегодня без сладкого, по её внутренней дисциплине (у нас в этот январь утром после серьёзных дней варенье на стол не выходило).

— Паш, ты ночью не вставал? Мне показалось — в три ходил на кухню.

— Воду пил. Минуту, и сразу обратно. А ты слышала, значит, не спала.

— Я после твоих трёх и уснула. К утру выспалась — не беспокойся.

В правлении я был раньше Зинаиды — впервые за восемь лет. Открыл сам, сел, лампу зажёг не сразу.

— Павел Васильевич. По графику сегодня так: до полудня обычная работа, после двенадцати Вы в клубе, я остаюсь на коммутаторе. Срочное — позвоню Вам в клуб по их аппарату.

— Хорошо. Что-то ещё к утру пришло?

— Телеграмма из Москвы. От Корытина.

Я взял лист. Зинаида подала.

«Дорохов. Пленум двадцать седьмого прошёл по записи. Первый день: открытие, доклад Михаила Сергеевича. Второй день, двадцать восьмого: продолжение прений и заключительное слово. По области по сельскому хозяйству без слов. По экспериментальной зоне нечернозёмной полосы подтверждение. По нашему графику Москва ждёт Вас с первого февраля. Корытин».

Я положил телеграмму на стол. Зинаида молчала; ждала.

— Зинаида Фёдоровна. Скажите Артуру, пусть зайдёт к двенадцати.

— Скажу.

К девяти я разобрал утреннюю почту. К десяти зашла Нина Степановна.

— Павел Васильевич.

— Нина Степановна. Здравствуйте.

— Я к Вам без формальностей. Я хотела вчера вечером зайти, не успела. Сегодня сейчас.

Она села напротив.

— У меня к Вам одно. Не как от парторга. От меня.

Я выдержал секунду.