— Все не так уж и плохо… Он жив и вполне здоров. А память восстановится. — Светловолосый сделал шаг вперед. — Меня зовут Брасиян. Я был твоим учителем. Ты прошел посвящение и соприкоснулся с Абсолютом Света. Теперь ты — светлый маг.

Новая информация не шокировала. Внутреннее чутье подсказывало, что все сказанное — верно. Истина.

— А что скажешь ты? — Олеж — он пока решил называть себя так — взглянул на первого гостя.

— Я — Илей. Целитель. И также являлся твоим наставником. Тебе предстоит очень многое вспомнить… — он покачал головой, и в его глазах промелькнуло сожаление. О чем? Ведь все действительно не так плохо. Как и сказал Брасиян.

Олеж опустил руки. Ему нравилось ощущать прикосновения Света. Но чутье внутри подсказывало, что долго оставаться здесь нельзя. Раз посвящение окончено, ему пора уходить.

— Как мне отсюда уйти?

— Выйти через дверь, — Брасиян кивнул за его спину.

Светлый обернулся, увидев высокие двустворчатые двери. Совсем рядом. Всего в паре метров от него. Он сделал шаг, но его вновь остановили:

— Во внешнем мире мы обычно носим одежду, — произнес Илей. — Тебе следует о ней позаботиться.

— Благодарю… светлый.

Еще пара шагов, и двери начали сами открываться. Откуда-то из глубин памяти всплыл образ того, как он обычно выглядел раньше, и Олеж, не задумываясь, примерил воспоминание на себя. Шаг. И под ногами оказался обычный пол. Двери легко сомкнулись за спиной, а навстречу ему уже выстроились какие-то маги. Первым стоял высокий брюнет, показавшийся смутно знакомым. Чуть дальше за ним и в стороне расположилась рыжая волшебница, которую он тоже вроде бы припоминал. В них обоих ощущались частички Света. Слабые, но все же. В волшебнице искра горела чуть ярче. И Свет отвлек его внимание от еще одного присутсвтующего.

Она выступила из-за плеча мага и взгялнула на него. Без страха. Молча. Она ждала чего-то. А он видел…

…Тьму. Много Тьмы. Живой. Истинной. Она плескалась, как волны океана, постоянно меняя форму и стремясь вырваться наружу. Масленно поблескивала и пряталась, прикрываясь другими слоями. Тьма. Она должна была разозлить. Но вместо этого вызывала лишь недоумение…

Как ее пропустили сюда? К самому сосредоточию Света? Почему не убили? Внутреннее чутье пришло в смятение. Что-то было не так, но в то же время оно твердило, что все верно. Она… имеет право здесь быть. Почему?

Он не понимал. И чтобы не сорваться, не натворить глупостей, разобраться в себе — он ушел. Закрыл глаза, а открыл их уже в другом месте…

Вокруг порхали бабочки. Распускались цветы. Шумели деревья. Здесь было спокойно. Уютно. Здесь он сможет во всем разобраться.

— Великий Свет! — воскликнул звонкий женский голос за спиной. — Что он с тобой сделал?! 

В комнате горели свечи. Они стояли всюду. В причудливых подсвечниках, покрытых оплавленным воском, на подоконнике темного окна, не пропускающего свет, на огромном столе в перемешку с маленькими фигурками, застывшими в нелепых позах… Пламя горело ровно, отбрасывая на голые стены огромные, гротескные тени, живущие собственной жизнью.

Одна из фигурок шевельнулась. Двинулась вперед и внезапно вспыхнула ослепительным белым светом, навсегда изменяя окрас. Откликаясь на это, пламя свечей дрогнуло, моргнуло, на мгновение погружая комнату во тьму, и снова стало гореть ровно.

— Наконец-то, — на плечо легла узкая ладонь, и в темном стекле, как в зеркале, отразилась старая как мир картина: ослепительная красавица и мерзкое чудовище, застывшее в старом, убогом кресле.

— Не торопись, звезда моя, закончено только первое действие. Пьесса еще продолжается, — ее кожа ощущалась как прохладный шелк. Нежная, тонкая, гладкая…

— Целитель встретился с князем, — она взглядом указала на две фигурки у дальнего края стола. Белая и черная. Круглолицый и круглобокий старик, напоминающий древнее божество, и уродливый гриф, вытянутый в высоту.

— Хорошо… Они начали говорить друг с другом. Уже хорошо… — голос просачивался сквозь еле ворочащиеся губы, наполняя помещение едва слышным шелестом, так контрастирующим со звонким голосом ведьмы.

— Вместе они могут догадаться, что происходит.

— Они слишком погрязли в собственной борьбе, чтобы оглянуться по сторонам… Прежде, чем поймут, пьеса достигнет своего апогея.

— Нас интересует финал, — задумчиво возразила она, присаживаясь на подлокотник кресла и проводя пальцами по щеке. По той стороне лица, которая не ощущала прикосновений. По той, что была покрыта уродливыми шрамами. Она всегда так делала, показывая, что не испытывает брезгливости или отвращения.

— Потом уже никто не сможет ни на что повлиять. Ни ты, ни я… Никто.

— И мы позволим им решать самостоятельно? — ей не нравился подобный итог. И разговор повторялся снова и снова.

— Ты помнишь из-за чего началась война?

— Все знают, из-за чего… Проивостояние Света и Тьмы. Мир разделился на два абсолюта.

— Нет… Я говорю не об этом… — Хватило одного движения, чтобы темное стекло стало прозрачным. — Меня не интересует история. Только истина. Смотри. — На прозрачном стекле, как на современном экране отразилась картинка бушующего океана. Огромные волны бились о берег, на котором сидел ребенок. Мальчик, перебирающий камушки. — Все началось намного раньше… Намного. Еще до того, как кто-то первым принял Абсолют. Впустил его в себя и в этот мир. Намного раньше… Посмотри. — Картина изменилась. Теперь на берег накатывали мирные волны прибоя, и уже другой мальчик строил на песке причудливый замок. — Два мальчика играют на берегу океана. Один из них бросает камни в воду, и рыба всплывает животом кверху… Второй строит замок и натыкается на умирающую птицу, а через миг та взлетает к небу… Два ребенка изменили этот мир навсегда. Один, несправедливо отравленный ненавистью, второй, выросший в любви и обмане… Двое великих, которые еще не знают о своей судьбе, а всего лишь играют на берегу. Они играют, а мир уже застыл в ожидании войны… Он содрогнулся еще в тот миг, когда первый из них открыл глаза, но когда родился второй… Все изменилось. Необратимо. Их никто не заставлял бороться друг с другом. Они сами выбрали свою судьбу, ставшую судьбой целого мира. Война родилась в свободе. И мир должен родиться также.

Она тяжело вздохнула и прильнула теснее к плечу.

— Я понимаю… Но ждать невыносимо.

— Мы ждали долго, звезда моя… Осталось еще немного. Совсем немного… — Глаза закрылись от усталости. — Двое. Их должно быть двое. Всегда было двое. И всегда будет…

Ответом стала только тишина. Ведьма ушла бесшумно, как и всегда. На прощание оставив тень поцелуя на его губах…

Весна в этом году не торопится. Земля все еще покрыта снегом и льдом, а деревья погружены в зимний сон. Погода напоминает скорее позднюю осень. Холод. Сырость. Противный ветер. Затянутое низкими серыми тучами небо. Легко ошибиться. Особенно если не знать, что до весеннего равноденствия осталось всего две недели.

— Выпечку опять всю разобрали, — разочарованно вздыхает Деметрий, опуская поднос на стол.

— Ничего удивительного, — отвлекаюсь от созерцания вида за окном и поворачиваюсь к нему, — подрастающее поколение как всегда страдает от голода.

Мы сидим в столовой на базе, окруженные будущими боевиками, с аппетитом поглощающими весь представленный здесь ассортимент. Во время учебы всегда хотелось есть. И даже четыре перерыва на обед в течении целого дня занятий совершенно не спасали. Организм в бешенном темпе тратил энергию и требовал немедленного ее восполнения. Какое-то подобие выносливости появилось лишь к четвертому-пятому курсу.

— Скучаешь? — мимолетно интересуется дипломат, неторопливо принимаясь за свою порцию — она в два раза больше моей.