— Хорошо, что свозил Кузьмича, — сказала Валентина. — Он с осени скучный был. А сейчас вон — гвозди в кармане.

Вечером в блокнот легли три строки: «Пункт в Тополеве — работает. Яблоня — будет жить, рогатину убрать через два года. Записка — заявка; я — приложение; трещин не иметь». Перечитал и подумал, что Кузьмич с Сухоруковым за один день сказали мне об устройстве моей весны больше, чем вся областная сессия, — и что подпора с зазором, которая держит только в чёрный день, а не вместо хребта, — это лучшее определение депутатского мандата из всех, что я слышал.

Весна в том году шла дружно, как и обещал Кузьмич по воробьям. К десятому марта снег держался только по северным склонам балок и в лесополосах, дорога просохла до твёрдого, и по утрам над полями стоял тот особенный звук ранней весны, которого не услышишь больше нигде и никогда: смесь капели, грачиного базара и далёкого тракторного гула, по которому хозяйственный человек определяет, что сосед уже возит навоз, а он ещё нет.

Смотр готовности к посевной я назначил на десятое, и впервые за девять лет докладывал на нём не я и не Кузьмич, а Андрей.

Он готовился к этому докладу, как к защите в своём заочном институте: разложил на столе правления карту полей с цветными отметками, графики выхода техники, ведомость семян по культурам и сортам. Докладывал стоя, сначала с зажимом — слышно было, как слова идут по выученному, — а потом, на третьей минуте, когда дошёл до знакомого, до полей, зажим отпустило, и пошёл нормальный человеческий доклад человека, который знает, о чём говорит.

— По зяби выходим четырнадцатого, если погода устоит. Пары — следом. Озимые перезимовали хорошо, выпадов почти нет, на седьмом поле края подопрели, но там низина, там каждый год так. Семена — кондиционные все, протравка с понедельника. По технике… — он на секунду запнулся, — по технике один вопрос остаётся, Павел Васильевич. Редуктор.

Редуктор. Лёхин рулевой редуктор для ДТ-75, обещанный со склада сельхозтехники к двадцатому февраля, не пришёл ни к двадцатому, ни к первому марта. Лёха звонил на склад через день; склад отвечал с той ленивой неторопливостью, с какой отвечают люди, у которых очередь из сорока хозяйств и ни одной причины торопиться.

Кузьмич сидел в углу, слушал доклад молча, кепку держал на колене. Когда Андрей закончил, все посмотрели на Кузьмича — так уж устроено: доклад принимает собрание, а работу принимает он.

— По семи полям сказал верно. — Кузьмич говорил медленно, взвешивая. — По низине на седьмом — не края подопрели, а водоотвод заплыл, его чистить надо, я покажу где. По срокам — четырнадцатое, говоришь… — Он посмотрел в окно, на капель. — Шестнадцатого пойдём. Два дня земля ещё возьмёт. Рано влезешь — намесишь, потом весь год по колее прыгать.

— Шестнадцатого так шестнадцатого, — согласился Андрей, и я отметил, как он это сказал: без обиды, по-рабочему. Год назад обиделся бы.

После доклада пошли смотреть технику — всем смотром, через двор, в мастерскую. Машины стояли в линейку, как на параде, только парад этот был рабочий: у каждой на крыле мелом — фамилия и готовность. Восемь тракторов готовы, девятый — тот самый ДТ-75 — стоял над ямой с пустым рулевым, как недосказанная фраза.

Кузьмич шёл вдоль линейки и проверял по-своему: не глядя на мел, дёргал то за рычаг, то за цепь навески, у одного из ДТ присел, заглянул под брюхо и поманил пальцем тракториста.

— Серёгин. Сальник у тебя сопливит, передний левый. К севу заменишь.

— Иван Михалыч, да он с осени так, ездит же.

— С осени до весны — ездит. А в борозде под нагрузкой — вытечет в первый день. — Кузьмич распрямился, держась за поясницу, неторопливо, как теперь всегда. — Сев — это не езда, сев — это работа. Заменишь.

Серёгин заменит, тут и спрашивать было нечего. У Кузьмича за пятьдесят лет в этом дворе выработалась особая форма власти, которой не нужна должность: его слушались не потому, что накажет, а потому, что он ни разу на чужой памяти не ошибся в том, что вытечет, а что доездит.

У ворот мастерской он задержал меня на минуту, отдельно от всех.

— Палваслич. Я нынче на сев в поле не пойду. На загонке, в смысле, не пойду — годы не те, трясёт меня в кабине. — Он сказал это глядя в сторону, на линейку тракторов, и кепка в его руках совершила полный оборот. — Буду на краю стоять. По первой борозде пройдусь ногами, гляну глубину. И сальники проверю у всех перед выходом. А в кабину — Андрей пусть. Пора ему первую посевную самому.

Я выслушал это, как выслушивают завещание, которое тебе читают вслух при живом завещателе, — стараясь не показать, что понял жанр.

— На краю от тебя пользы больше, чем от троих в кабинах, Иван Михалыч.

— Это да, — согласился он без ложной скромности и вернул кепку на затылок: разговор был кончен, и кончен хорошо.

С Андреем мы задержались у карты полей. Я спросил про институт — у него шла четвёртая сессия, март выпадал на самую подготовку к севу.

— Перенёс на осень два экзамена, договорился. — Он сворачивал карту аккуратно, по старым сгибам. — Преподаватель по растениеводству, между прочим, вашу фамилию знает. Спрашивал, правда ли у нас протокольные замеры по всем полям с восемьдесят шестого. Я говорю — правда, я их сам и веду. Он говорит: напишите курсовую по вашим данным, таких данных ни у кого нет.

— Напишешь?

— Напишу. — Андрей помолчал и добавил, глядя в карту: — Я, Павел Васильевич, раньше думал — учёба это так, для бумажки. А теперь смотрю: то, что мы тут делаем руками, — оно, оказывается, наука. Просто мы вперёд её успели.

С редуктором терпение кончилось во вторник. Лёха пришёл в правление прямо из мастерской. В масле. Положил на стол складскую квитанцию. Сказал коротко:

— Еду сам. Дайте бумагу.

Бумагу я дал. Депутатский запрос на бланке. Первый — не по наказу, по своему хозяйству. Писал и усмехался. Девять лет добывал запчасти звонками и обменами. Теперь — бланк.

Лёха уехал семичасовым. К обеду позвонил:

— Павел Васильевич, тут интересно. Редукторов на складе четыре штуки. Лежат с января. Наша заявка — седьмая в очереди, а отгружают почему-то по другому списку. Я ваш запрос показал — забегали. Говорят, к вечеру оформят.

— По какому другому списку, выяснил?

— Выясняю. Кладовщик тут разговорчивый, когда бумагу с гербом видит. — В трубке хмыкнули. — К вечеру буду с редуктором.

Вернулся он к девяти. На попутном молоковозе. Грязный, довольный, с редуктором в мешковине. И с историей. История была старая, как сама сельхозтехника. Дефицитные узлы уходили со склада в первую очередь «друзьям» заведующего. Кто дружил соляркой. Кто — мясом к празднику. Кто — бутылкой, подорожавшей в антиалкогольные времена втрое. Очередь для остальных была учреждением декоративным.

— Я квитанции переписал, какие успел. — Лёха выложил на стол мятый листок с колонкой цифр. — Тут по январю-февралю: кому отгружали вне очереди. Восемь хозяйств. Может, пригодится.

Я посмотрел на листок. Восемь хозяйств, все — не из нашей сети. Почерк у Лёхи был ученический, крупный. Переписывал он, видимо, торопясь, у кладовщика за спиной. Пригодиться это могло. Но не так, как думал Лёха. Не для жалобы. Жалоба на склад — это война с заведующим. Мелкая и липкая. А вот вопрос «о порядке распределения дефицитных узлов» на аграрной комиссии — другое дело. Без фамилий. С цифрами по области. Это уже не война. Это наведение порядка. Разница та же, что между дракой и прополкой.

— Лёш. А редуктор-то наш — он со склада по очереди ушёл или как «другу»?

— По очереди, Павел Васильевич. — Лёха посмотрел на меня с укором. — Я ж с бумагой приехал, не с бутылкой.

— Вот и держись этой линии. Она длиннее, но по ней дальше уедешь.

— Пригодится, — сказал я. — В четверг.

В четверг на комиссии я внёс вопрос так, как и собирался: без склада, без фамилий, без нашего редуктора. «О порядке распределения дефицитных узлов и агрегатов в период подготовки к весенне-полевым работам». Цифры дал областные — Дымов по моей просьбе поднял сводку: по области на первое марта не закрыто шестьсот заявок на узлы, при этом складские остатки по тем же позициям — не нулевые. Где не нулевые и почему не закрыто — вопрос к управлению сельхозтехники, и комиссия его задала официально, запросом, с месячным сроком на ответ.