Я передал трубку Валентине и вышел на крыльцо. Вечер стоял тёплый, над деревней пахло свежей соломой — с токов, где досушивали последний хлеб. Где-то у Марковых стучал молоток: Колька перестилал крыльцо. У клуба молодёжь заводила проигрыватель. Деревня жила своим обыкновенным августовским вечером, и в этом вечере теперь была студентка Воронежского университета Екатерина Дорохова, чьё сочинение приёмная комиссия прочла, не зная, что и старик, и земля в нём — вот они, за этим крыльцом.

Я постоял, послушал и пошёл в дом — там Валентина, прижав трубку плечом, уже диктовала дочери список вещей на сентябрь, и голос у неё был такой молодой, какого я не слышал года три.

В сентябре Катю увозили уже насовсем — с чемоданом, узлом постели и коробкой банок: Валентина снаряжала дочь в общежитие, как в зимовку. Тут уж сомовские правила не действовали, ехали всей машиной, и общежитие на улице Фридриха Энгельса приняло нас гулким коридором, запахом масляной краски и комендантшей, которая за две минуты выяснила у Валентины всю нашу родословную и осталась довольна.

Комната была на четверых: две девочки из райцентров, одна воронежская, и все три уже въехали, так что катин угол достался ей у окна — лучший, по моей оценке, хотя зимой, вероятно, и самый холодный, о чём я промолчал, потому что в восемнадцать лет угол у окна выбирают не по теплотехнике. Пока женщины втроём застилали кровать и распределяли по тумбочке банки — варенье из чёрной смородины, мёд от деда с пасекой, который, узнав о проводах, принёс банку сам, без просьбы, «студентке от пчёл», — я прикрутил найденной у коменданта отвёрткой расшатанную ножку стола, поправил оконный шпингалет, проверил розетку и почувствовал себя при деле, что является единственным доступным отцу способом участия в таких событиях, выработанным поколениями отцов до меня и завещанным, надо полагать, поколениям после.

Соседки по комнате Катю приняли сразу — это было видно по той скорости, с какой девичье сообщество переходит от официальных имён к делу: через двадцать минут все четверо уже разбирали расписание первого курса, и воронежская, бойкая, в больших очках, объясняла приезжим, в каких аудиториях дует и у какого преподавателя по старославянскому нельзя сидеть на задних рядах. Я слушал это вполуха и думал, что общежитие — учреждение более совершенное, чем о нём принято говорить: оно за неделю делает то, на что у взрослой жизни уходят годы, — учит человека жить среди чужих, пока чужие не станут своими.

Перед прощанием Катя повела нас показывать факультет — он был в пяти минутах, старый корпус с колоннами, гулкими лестницами и стендом «Расписание I курса», возле которого она остановилась с таким видом, с каким молодые офицеры останавливаются у приказа о своём первом назначении. В коридоре пахло мелом, старой бумагой и тем особенным университетским воздухом, которого нет больше нигде, — и я, человек двух жизней и двух образований, поймал себя на том, что завидую дочери первой, ещё ничего не знающей завистью первокурсника, у которого всё это впереди: и лестницы, и расписания, и старославянский, на котором нельзя сидеть на задних рядах.

Прощались у входа в общежитие, под доской с факультетскими объявлениями.

— Звонить буду по средам и воскресеньям, — сказала Катя. Деловитость у неё была материнская, защитная, и обе они — и мать, и дочь — прятались сейчас за этой деловитостью, как за бруствером, перечисляя расписания и номера, лишь бы не переходить к главному, которое всё равно стояло рядом и ждало своей минуты. — Стипендия сорок рублей, мне хватит, посылок не надо. Ну, варенья можно. Папа. — Она посмотрела на меня снизу, как в детстве. — Ты там Кузьмичу скажи… скажи, что про него теперь в Воронеже знают. Только не говори, что это я написала. Скажи — написал один человек, который в людях разбирается.

— Передам слово в слово. Это у нас, заметь, семейная специализация — передавать слово в слово.

Она улыбнулась — поняла, про какие передачи я говорю: про сомовские советы, про мамины пересказы звонков, про всю нашу домашнюю почту, работавшую без марок и конвертов девятнадцать лет.

Обратно ехали в сумерках, через убранные поля, мимо токов, где под навесами доживало лето, и дорога эта — двести с лишним километров от воронежского общежития до нашего крыльца — оказалась самой длинной дорогой года, хотя Толик прошёл её за неполных четыре часа. Валентина молчала до самой Курской объездной, и молчание её было не тяжёлым, а рабочим: она, как я понимал по двадцати годам совместной жизни, производила в уме ту самую инвентаризацию, которой женщины закрывают большие главы, — всё ли отдано, всё ли сказано, тёплое ли одеяло, записан ли телефон деканата. Закончив, она сказала — спокойно, в окно:

— Вот теперь — всё, Паш. Теперь дом большой.

И мы поехали в наш большой дом, где нас ждали блокнот с сентябрьскими делами, тетрадь наказов, сводки по севу озимых — и тишина, которую предстояло обживать, как новую комнату: не торопясь, по-хозяйски, вдвоём. У крыльца, выходя, Валентина задержалась и посмотрела на наши окна со стороны — долгим оценивающим взглядом человека, видящего знакомый дом по-новому, — и сказала вторую фразу за вечер, в которой не было ни грусти, ни жалобы, а было то, за что я выбрал бы эту женщину в любой из эпох, доступных моему опыту:

— Зато теперь, когда они будут приезжать, — это будет праздник. А праздники, между прочим, ещё уметь надо готовить. Пойдём, депутат. Учиться будем.

Кузьмичу я передал катины слова на следующий день, у мастерской. Он выслушал, глядя в сторону. Помолчал. Потом сдвинул кепку на затылок и сказал:

— В людях разбирается, говоришь. — Ещё помолчал. — Порода дороховская. Вся в мать.

И ушёл к токам, унося своё стариковское счастье так же, как носил всё остальное, — молча и не расплёскивая.

Вечером того же дня я подвёл в блокноте августовский баланс — не зерновой, тот был сведён у Зинаиды Фёдоровны, а свой, который я вёл для одного читателя. «Тридцать четыре и две — в закром, не на знамя. Андрей — хозяин, проверено гонкой и сводкой. Катя — студентка, двадцать три балла, сочинение про Кузьмича, как его прочла приёмная комиссия. Дом — большой. Кузьмич: „восемь было, когда я начинал“». Перечитал, подумал и поставил под этим итогом не точку, а тире — как ставят в ведомости, которая будет иметь продолжение: впереди был сентябрь, семинар на сто человек, и где-то в Брянске, в кабинете районного масштаба, человек с тяжёлыми часами на правой руке читал, надо полагать, те же областные сводки, что и мы. Что он в них вычитывал — предстояло узнать.

Идею семинара пришлось защищать дважды, и оба раза — не там, где я ждал. Облисполком согласился сразу. А вот свои сомневались. Нина Степановна осторожно спросила, согласована ли «такая форма обмена опытом» с орготделом — и успокоилась, только лично сверив формулировки приглашений с уставом общества «Знание». Артур же высказался прямо: «Дорохов, ты к себе домой везёшь сто человек, из которых трое обязательно окажутся не теми, за кого себя выдают. Я бы не вёз». Я ответил, что те трое и так всё про нас знают — фактура-то собрана, — а вот остальные девяносто семь увидят правду своими глазами, и эта арифметика в нашу пользу. Артур подумал и согласился со скоростью, которая выдавала, что считал он ту же пропорцию, только страховался.

Семинар назначили на двадцать четвёртое сентября, четверг, и за неделю до срока стало ясно, что мы недооценили собственную почту: заявок пришло сто тридцать, на сто мест. Облисполком, чьим планом мероприятий мы теперь официально значились, предложил «ограничить число участников в рабочем порядке». Я предложил другое: не ограничивать, а уплотнить — пустить два потока, утренний и дневной, по шестьдесят пять человек. В тесноте люди смотрят внимательнее.

Приехали из шести областей. Курская, Белгородская, Воронежская, Орловская, Брянская, Полтавская. Председатели, главбухи, два десятка районных специалистов и одна делегация целым правлением — из той самой вологодской глуши, откуда весной пришло письмо «напишите, чем кончится»: председатель, прочитав в «Сельской жизни» про семинар, посадил своих в поезд за двое суток пути. Я нашёл его в списках накануне и понял, что один разговор на этом семинаре у меня будет труднее всех докладов.