Программу мы построили по мишкиной сводке, от спроса: юридическое оформление артели — Зинаида Фёдоровна и приглашённый юрист из облисполкома; паи и оплата — Бэла с ведомостями; отношения с колхозом — я, на цифрах выровненной цены; и главное, ради чего всё затевалось, — цеха и журналы руками. Никаких лозунгов, никакого президиума с графином. Хозяйственный ликбез, как выразился Артур, «без хора и знамени».

Кузьмич от роли в программе отказался — «чего я им скажу, пусть смотрят», — но в день семинара с утра встал у весовой, в чистом, с обеими медалями, и простоял там оба потока, отвечая на вопросы, которые ему задавали чаще, чем докладчикам. Вопросы к старику были простые и главные: как люди-то, не грызутся? пьющих куда? молодёжь остаётся? Кузьмич отвечал коротко, по-своему. Про грызню: «Где работа по совести делится — там грызть нечего. Где не по совести — там и устав не спасёт». Про пьющих: «Пьющий при деле меньше пьёт. Без дела — больше. Дело давайте». Про молодёжь — молча показал кепкой на Мишку, тянувшего у весовой свой кабель, и на Андрея, дававшего кому-то разъяснения у тока, и этого ответа хватило. Я потом неделю слышал от Зинаиды Фёдоровны, принимавшей отзывы, что в анкетах семинара самым ценным пунктом программы шёл «дед у весов».

День семинара выдался по заказу — сухой, с лёгким морозцем по утру, и деревня встретила гостей в полном порядке: не в парадном, а в рабочем, что было предметом отдельной моей гордости. Я с вечера обошёл цеха и не велел менять ничего — пусть стоит как стоит, со затёртым графиком на доске и рабочей обувью у входа. Антонина всё-таки перебелила один простенок — не для гостей, сказала она, а потому что давно собиралась, — и я сделал вид, что поверил.

Автобусы пришли к девяти. Гости высыпали во двор правления — и первое, что сделала эта сотня председателей и главбухов, было одинаково у всех до смешного: они посмотрели не на цеха и не на плакат с программой. Они посмотрели на поля. На зябь, поднятую к зиме, на озимые клинья, на скирды у токов — на всё то, по чему хозяйственный человек за тридцать секунд читает другого хозяйственного человека вернее любого отчёта. Прочитали. Загудели одобрительно. С этой минуты семинар, в сущности, можно было считать состоявшимся: остальное было подробностями.

Смотрели гости ровно тем способом, на который и строился расчёт: руками. Листали журналы по чанам, сверяли температурные листы с графиком, щёлкали костяшками зинаидиных счётов, взвешивали на ладони головку сыра. Один орловский главбух два часа просидел над перекрёстными журналами, потом разогнулся и сказал с чувством: «Я думал — у вас тут фокус. А у вас тут работа». Эту фразу я бы вынес эпиграфом ко всему сентябрю.

Бэла докладывала про паи и оплату с ведомостями в руках, и доклад её стоил отдельного описания. Она волновалась накануне до бессонницы — впервые перед сотней чужих специалистов, — а вышла к доске и через три минуты забыла волноваться, потому что вопросы пошли по делу, а по делу она могла говорить сутками. Когда орловский главбух усомнился в её цифре распределения по коэффициенту трудового участия, Бэла не стала спорить — раздала ведомости и предложила пересчитать самим, вслух, всем потоком. Пересчитали. Сошлось. Аплодировали ведомости — я такого на семинарах не видел никогда.

Зинаида Фёдоровна свою часть — юридическое оформление — отчитала в паре с юристом облисполкома, и пара эта работала, как хорошо подогнанная упряжка: юрист говорил, как положено по закону, Зинаида Фёдоровна — как сделано у нас и почему именно так, и зазор между «положено» и «сделано» она каждый раз закрывала фразой, которую к концу дня записывал уже весь зал: «Закон читайте весь, а не до того места, где вам удобно».

Вопросы шли волнами, и по вопросам было видно, кто чем дышит. Молодые председатели спрашивали про оплату и сбыт. Старые — про райком: «как у вас с районом, не давят?» Главбухи — про налоги и про то, «что будет, когда закон про кооперацию выйдет». Я отвечал на всё, кроме последнего, честно, а на последнее — осторожно: закон будет, готовьте документы так, чтобы пережить любую его редакцию. Совет звучал скучно. Скучно и было надо.

Лысенко присутствовал на утреннем потоке — от обкома, по должности. Ходил следом, писал в блокнот, в обед уехал, на прощание сказав мне свою длинную, по его меркам, речь: «Полезное мероприятие, Павел Васильевич. Я в отчёте так и напишу». Стрельников не приехал и никого не прислал сверх Лысенко, и в этом был свой язык: первый секретарь дал понять, что мероприятие — рабочее, областного шума вокруг него не будет. Попутчик страховал дистанцией.

А вологодский разговор случился под вечер, после второго потока, когда гостей развели по автобусам, а вологодские, ночевавшие у нас, остались. Председатель — фамилия его была Кашин, и был он моих лет, только выношенных тяжелее — нашёл меня у правления и спросил без подходов, по-вологодски окая:

— Письмо моё весной получали? Ну вот я и приехал посмотреть, чего вы мне тогда не дописали. — Он повёл подбородком на цеха, на ток, на улицу. — Теперь вижу. Дописывать-то, выходит, и нечего: работать надо, вот и весь секрет. А только я вам тот же вопрос задам, глаза в глаза. Чем кончится, Васильич? Вся эта музыка — кооперация, гласность, семинары ваши. Я не для подковырки спрашиваю. Мне людей вести. Мне знать надо, куда.

И я ответил ему глаза в глаза то единственное, что мог ответить честно, не выдав ни себя, ни календаря на осень-88:

— Кончится по-разному, Иван Демидыч. Музыка — она приходит и уходит, я при четырёх генсеках хозяйствую, насмотрелся. А земля остаётся, и люди остаются, и навык остаётся. Веди людей к навыку. Что бы ни кончилось — навык не отнимается. Это единственное, что я знаю наверняка.

Кашин помолчал, пожевал губами — манера у него была почти кузьмичовская.

— Навык не отнимается, — повторил он. — Ладно. С этим жить можно.

Утром вологодские уезжали первыми, до света, — им двое суток пути. Я вышел проводить. Кашин, уже от автобуса, вернулся, протянул руку и сказал последнее:

— Ты вот что, Васильич. Ты письма-то мои… ну, если ещё напишу — отвечай. Не по делу даже. Просто чтоб знать, что вы тут стоите. Нам, дальним, это знание — как маяк: светит, и ладно, и курс есть. — Он сжал руку и пошёл к автобусу, окая на ходу уже своим, домашним: — Стойте тут, куряне. Светите.

Я записал это в блокнот, как записывал теперь всё, что весило: «Кашин: „светите“. Двести семьдесят писем — это не почта. Это карта маяков». Сто свидетелей разъезжались по стране, и каждый увозил то, чего не печатают в сводках: увиденное своими глазами. Если Корытин прав и впереди поворот — эти сто пар глаз были лучшей страховкой из всех, какие я мог купить за один сентябрьский четверг.

Закон о госпредприятии вступал в силу с первого января, и с октября мы, не дожидаясь, начали то, что я для себя называл переводом хозяйства на военное положение мирного времени.

Внешне не происходило ничего. Сев озимых прошёл в срок. Цех работал. Магазин на Семёновской — Артур открыл его пятого октября, без ленточки — уговор остался в силе: просто отпер двери в восемь утра, и к обеду очередь стояла до трамвайного поворота. Я приехал к открытию — слово держать надо, — но роль моя свелась к покупке: взял головку тминного и кило творога, расплатился в кассу под зинаидин чек — первый чек нового магазина ушёл, по настоянию Артура, в рамку. «Депутат — первый покупатель, а не разрезатель ленточек, — объяснил он свою режиссуру. — Пусть напишут, если хотят. Такое даже Сафонову не вывернуть». Продавщиц Артур набрал из приезжих деревенских девчат, учил их неделю сам, и торговали они с той домашней повадкой, от которой городская очередь, привычная к хамству, слегка терялась и возвращалась назавтра проверить, не показалось ли. А внутри, в бумагах, шла работа, которую видели только четверо: я, Зинаида Фёдоровна, Бэла и Мишка.

Двойная документация. Не в том смысле, в каком это слово понимает ОБХСС, — а в обратном: каждый документ артели мы дублировали в форме, готовой к любой из трёх редакций будущего закона о кооперации, которые ходили в проектах. Устав — в трёх вариантах соответствия. Паевые ведомости — с расчётом под обе модели налогообложения. Договоры с колхозом — с запасными формулировками, вступающими в силу «в случае изменения законодательства». Мишка перевёл всю отчётность в свою систему двойных журналов так, что любая будущая комиссия могла получить любой срез за час. Это была скучнейшая работа года. И самая важная: я-то знал, что закон выйдет в мае, что за ним придёт бум, за бумом — налоговый удар восемьдесят девятого, а за ним — время, когда выживут только те, у кого бумаги держат любую погоду.