Отдельно — цифрой:

Приостановка «Рассвет-Плюс» на 48 часов. Меньшихин сегодня машину не принял: 600 ₽ убытка. По неделе риск — до 4 500 ₽, если Меньшихин дотянет до пятницы. К завтрашнему вечеру приостановка снимается; с Меньшихиным сажусь в четверг сам.

Закрыл.

В окне за двором горел свет у Артура (с Бэлой они вернулись из Москвы в четверг, теперь вечером у себя за расчётами по молочному цеху); у Кузьмичёва свет погас к девяти.

К десяти лёг, но перед этим ещё перебрал остальную часть недели.

На пятнадцатое — Тополевское. Тополев у меня в сети с восемьдесят третьего; на его территории живёт девятьсот человек, у него митинг будет в школе, не в клубе (клуб у Тополева в ремонте с осени восемьдесят шестого; крыша); на школу собирается человек шестьдесят. По цифрам у Тополева главная проблема — отгрузка зерна на районный элеватор; об этом я буду говорить отдельно.

На семнадцатое — у нас в «Рассвете», в нашем клубе, для своих. Это была сложная позиция. Своих агитировать в депутаты — не нужно: они и так за меня. Но митинг по графику требовался — для формы районной кампании. У меня в нашем клубе будет короткая речь, минут на десять, и больше — ответы на вопросы. Я знал, что у нас в селе ко мне вопросов накопилось мало; митинг пройдёт без пика.

На двадцатое — Полынинское. У Полынина в сети самый дальний колхоз, тридцать пять километров от «Рассвета»; ездить мне будет дольше всего. Полынин у себя готовил митинг тщательно — у него актив сильный.

На двадцать второе — Ивлевское. У Ивлева МТС крупная; митинг будет в МТСовском красном уголке. Тематика — техника, ремонт, запчасти.

На двадцать третье — Сухоруковский районный Дом культуры, открытый митинг. Туда соберутся избиратели округа, в основном из самого Сухорукова и ближних сёл. На этом митинге Лысенко может прийти; и Михайленко тоже. По форме — это общий для всех трёх кандидатов митинг, но по факту каждый из нас выступает сам по себе. Я там буду последним по графику; Михайленко первым, Лысенко вторым.

На двадцать четвёртое — отдых. По расписанию у меня в этот день только тихая работа в правлении и подготовка к голосованию двадцать пятого.

Эти семь дней в этот вечер у меня сложились в линию. Каждый день — конкретный пункт, конкретные лица, конкретные цифры. Никакой партийной агитации; никакой риторики. Только лица, цифры, ответы.

К десяти у меня эта линия легла ровно.

Перед сном у меня прошёл свой счёт. Кузьмич сегодня в Медведево: «Я за Дорохова. Поднимаю руку». Тополев: «У меня — на сто процентов». Дымов по телефону: «Перехватил». Линия одна: сеть работает.

С другой стороны баланса — две позиции. Первая: Зинаида сегодня впервые за восемь лет признала свою ошибку — не катастрофическую, на три дня, но достаточную, чтобы Гаврилов получил формальный крючок. Корытин сказал «я Вас подвёл» — фразу, которой я полтора года не слышал и не собирался слышать в эту зиму. Вторая: Лазарев в Медведеве с задних рядов. Не местный. По чужой записке. Это значит, что Шараповская организация сегодня дотянулась не только до районной прокуратуры, но и до моей публичной сцены — и принесла на неё конкретный вопрос в конкретное село за двадцать пять километров от «Рассвета». Шестьсот рублей убытка по сегодняшней отгрузке — цена дня; четыре с половиной тысячи по неделе — цена, которую я не дам им взять.

И ещё. Семёныч сегодня сказал то, что у меня перевернуло одну страницу. До его слов я держал Семихина и Стрельникова как две независимые силы; теперь они идут как одна. По расчёту, обе линии всё равно ведут к одной точке двадцать пятого января — голосованию. Согласованы они или нет, мне до выборов остаётся тринадцать дней. На каждый день у меня свой пункт. На завтрашнее утро добавился отдельный — Меньшихин, в десять, на хлебокомбинате, без посредников.

В машине, когда мы ехали от Медведева обратно, Кузьмич за два километра до «Рассвета», уже в темноте, без поворота головы, сказал тихо:

— Палваслич. Это будет. Я знаю.

Я не ответил. Слышал.

В Кузьмиче за восемь лет в «Рассвете» я наблюдал нескольких людей. Молодой Кузьмич восьмидесятого, перед моим орденом, говорил мало; средний Кузьмич восемьдесят третьего, после орденских бумаг, говорил больше; зрелый Кузьмич восемьдесят пятого после Чернобыля стал точь-в-точь тем человеком, который и сегодня в УАЗике рядом с Толиком сидит и за два километра до «Рассвета» говорит мне одну фразу. У Кузьмича в восьмидесятые шла своя дуга; и эта дуга к январю восемьдесят седьмого сложилась в одну точку — в его сегодняшнюю фразу.

Я её слышал не как лозунг. Я её слышал как факт. Кузьмич у меня сегодня в машине не агитировал, не подбадривал; Кузьмич сообщал. «Это будет. Я знаю» — у Кузьмича было утверждение по той же шкале, по которой Семёныч с утра сообщал про новотельную тёлку: рабочее, без эмоций, без оценки.

С этим я и лёг.

Тринадцать дней до выборов; семь митингов и одна тяжёлая неделя по бумагам. К завтрашнему утру отдельно — Меньшихин, хлебокомбинат, проходная в десять. На этот разговор у меня не было заготовленных тезисов; на этот разговор у меня была одна заверенная копия реестра из Москвы — и привычка не разговаривать с проходной, а сразу за стол с человеком, у которого в столе лежит факсовая бумага из районной прокуратуры.

Толик у себя в гараже под окном пять минут не двигался — была у него такая привычка после серьёзного дня. Когда мотор у его УАЗика додавил последний щелчок, я уже не слышал — провалился.

Двадцатого января, во вторник, утро в «Рассвете» началось спокойно так же, как девятнадцатого и восемнадцатого: к восьми я в правлении, Зинаида разбирает почту, по сводке у меня по графику два совещания и подготовка к селектору обкома в одиннадцать тридцать.

В восемь пятнадцать ко мне зашёл Артур по своей артельной бумаге. Он уже к этому утру собрал у себя в малой комнате сводку по январской отгрузке: за двадцать дней января артель «Рассвет-Плюс» отгрузила девять с половиной тонн на молокозавод и хлебокомбинат, заключила два новых поручения от Сухоруковского универсама по доставке консервированных овощей. Артур был выдержанный по интонации; ничего из обычного.

— Дорохов. Бэла спрашивала: двадцать пятого голосовать ты сам поедешь? Участок открывается в восемь утра, закрывается в десять вечера.

— Поеду к восьми. Первым и проголосую.

— Тогда я с тобой, с восьми. И ещё: Бэла с Катей зовут вас всех к нам на чай к семи вечера, после голосования. Если ты не против.

— Не против. После такого дня чай у Бэлы — то, что надо.

Артур ушёл.

К девяти зашёл Лёха. У него своя короткая сводка: техника к двадцать третьему открытому митингу в Сухоруковском Доме культуры подготовлена, Сашка свою часть проверил вчера в школьном актовом зале на эквивалентной нагрузке. По двадцать пятому участку — у нас на голосовании громкоговоритель будет работать на одной волне с районным; у Лёхи к нему свой набор кабелей.

— Павел Васильевич. Семёныч с утра на ферме говорил с Сергеевной по новотельной тёлке: перевели в общее стадо, жива, здорова.

— Хорошая новость. Пусть так и идёт.

— И вторая, не моя — Машина. Маша заходила к Валентине Юрьевне в учительскую. Серёжа сегодня к семи утра уехал в Курск из Сухорукова, Катя его до автобуса проводила.

— Значит, и у молодых день начался без срывов. Спасибо, Лёха.

— На том и стоим. До связи, Павел Васильевич.

Лёха ушёл.

К десяти двадцать я получил по обкомовской линии короткую формальную записку — «Селектор пройдёт в одиннадцать тридцать по графику». Записку принесла Зинаида.

К одиннадцати у меня были собраны материалы по «Рассвет-Плюс» — на случай, если в реплике-вопросе по сводке кто-то поднимет цифру. Папка лежала на столе. Я её не открывал; знал, что внутри.

Двадцатого января, во вторник, в одиннадцать тридцать у меня в правлении начинался плановый обкомовский селектор.