— Покажу в школе, — объявила она. — Скажу: это мой папа. Он колхоз поднял.

— Правда-правда, — сказал я.

— Правда-правда! — засмеялась она. И обняла — быстро, крепко, по-катиному. И убежала — спать.

Ночь. Дом спит. Валентина — рядом, тёплая, тихая. Мишка — за занавеской. Катя — с зайцем. Тишина — деревенская, абсолютная.

Я лежал и не спал.

Газета — на столе, на кухне, раскрытая на второй полосе. Моё лицо — на фотографии. Мои слова — в тексте. Моё имя — в заголовке.

«„Рассвет“ после грозы.»

Красиво. Правильно. Опасно.

Я знал — из 2024-го, из пятнадцати лет корпоративного опыта, из десятков ситуаций, когда компания попадала в прессу, — я знал: статья — это не конец. Статья — это начало. Начало нового этапа, в котором правила меняются.

До статьи — «Рассвет» был маленьким колхозом в Н-ском районе. Никто не знал, никто не интересовался. Можно было экспериментировать тихо, ошибаться тихо, исправлять тихо.

После статьи — «Рассвет» на виду. Район знает. Скоро — область узнает (газеты в области читают, и Колесников — уже написал отчёт). А когда область узнает — начнётся.

Повышенный план. «Рассвет» дал сто двенадцать? Отлично. В следующем году — план поднимут. Не на двенадцать — на двадцать. Потому что система — так работает: передовик получает повышенные обязательства. Хорошо работаешь — хорошо, вот тебе больше работы.

Повышенное внимание. Область приедет. Может — с проверкой, может — с «изучением опыта». Каждая цифра — под лупой. Каждое решение — на виду. Каждая ошибка — на карандаше.

Повышенные ожидания. Деревня прочитала статью. Деревня — гордится. Но гордость — обоюдоострая: если следующий год будет хуже — «а говорили — передовик». Разочарование — больнее, чем равнодушие.

И — повышенная зависть. Хрящев. Багровое лицо, золотые часы, связи в обкоме. «Красиво поёшь, Дорохов.» Хрящев прочитает статью — и зависть станет злостью, а злость — действием. Каким — я не знал. Но знал — будет.

Корпоративная истина из 2024-го: «Быть лучшим — дорого. Тебя или продвигают — или уничтожают. Третьего не дано.»

Я лежал в темноте. Валентина — дышала ровно, рядом. Тепло. Ходики — тик-так.

Год назад — седьмого ноября семьдесят восьмого — я очнулся в чужом теле, в чужом времени, в чужом мире. За год — сделал невозможное: поднял умирающий колхоз, собрал команду, провёл посевную, пережил засуху, получил рекорд, отбил «сигнал» парторга, договорился с районом. Триста дворов. Тысяча двести душ. Мой «Рассвет».

Но — это был первый год. Лёгкий. Если можно назвать лёгким — бессонные ночи, мёрзлые поля, сломанные сеялки и Михалыча с его воровством.

Второй год — будет тяжелее. Потому что теперь — на виду. Потому что Хрящев — не простит. Потому что область — потребует. Потому что Нина — ждёт. Потому что через год — Афганистан, и сын Кузьмича Андрей — где-то на Дальнем Востоке, девятнадцать лет, и я знаю, что будет, и не могу сказать, и это — сжигает изнутри.

Потому что — впереди ещё восемь книг. Восемь лет. Восемь сезонов. До девяносто первого — когда всё рухнет. И когда «Рассвет» — если я сделаю всё правильно — останется стоять.

Я перевернулся на бок. Посмотрел на Валентину — спящую, спокойную, с распущенными светло-русыми волосами на подушке. На занавеску — за которой спал Мишка, мой мальчик, четырнадцать лет, с паяльником и мечтой. На дверь — за которой спала Катя, моя девочка, девять лет, с зайцем и газетной вырезкой в портфеле.

Мои. Не чужие — мои. За год — стали моими. Как стали моими — Кузьмич с его усами, Крюков с его очками, Антонина с её коровами, Семёныч с его Чеховым, Лёха с его честными глазами, Зуев с его рукопожатием, и даже — Нина. Со своим блокнотом.

Тысяча двести человек. Триста дворов. Моя деревня. Мой «Рассвет».

Закрыл глаза.

За окном — октябрьская ночь. Тихая. Звёздная. Холодная — первые заморозки на почве. Земля — готовилась к зиме. Озимые — спали под снегом, который ляжет через месяц. Всё — спало.

А я — не спал. Потому что знал: завтра — новый день. Новые проблемы. Новые решения. Новые люди, которые посмотрят на меня и скажут: «Ну что, председатель?»

И я отвечу: «Работаем.»

Всегда — «работаем».

Кабинет первого секретаря райкома пахнет знакомо — полированное дерево, папиросный дым и чуть-чуть — чуть-чуть! — страхом. Не моим. Общим. Этот кабинет так устроен: высокий потолок, портрет Леонида Ильича в полстены, стол буквой «Т», за которым ты всегда — в позиции просителя. Психологический дизайн, как сказали бы в моей прошлой жизни. Продуманная архитектура подавления. Только вместо open space и стеклянных переговорок — дубовые панели и графин с водой, которую никто никогда не пьёт.

Пётр Андреевич Сухоруков сидел за столом и смотрел на меня поверх очков. Этот жест он практиковал каждый раз, когда собирался сообщить что-то неприятное. Я его уже изучил за год — как хорошую книгу с предсказуемым сюжетом: если поверх очков — жди подвоха, если очки снял и протирает — значит, думает. Если убрал в карман — решение принято. Сейчас — поверх. Значит, будет подвох.

— Павел Васильевич, — начал он тем голосом, которым партийные работники объявляют о «добровольных» субботниках. — Поздравляю. Область оценила ваши результаты.

Когда тебя поздравляют в райкоме — держись за кошелёк. Проверено.

— Спасибо, Пётр Андреевич. — Я изобразил сдержанную радость. Именно сдержанную — чрезмерная радость в кабинете первого секретаря выглядит подозрительно, как трезвый тракторист в понедельник утром.

Сухоруков выдвинул ящик стола, достал папку. Тонкая, казённая, с типографским грифом «Курский обком КПСС» в углу. Раскрыл. Повернул ко мне. И вот тут я понял, зачем он меня вызвал не в четверг — плановый день приёма председателей — а в среду, отдельно, без свидетелей.

На листе красовалась таблица. Три столбца: «показатель», «план 1979», «встречный план 1980». Зерно — плюс двадцать процентов. Молоко — плюс пятнадцать. Мясо — плюс десять.

Встречный план.

Для тех, кто не имел удовольствия жить в советской экономике, объясняю. Встречный план — это когда ты, передовик, «добровольно» берёшь повышенные обязательства сверх обычного плана. Добровольно — в кавычках размером с Красную площадь. Потому что отказ означает: раз не хочешь быть передовиком — ладно, не будешь. Со всеми вытекающими: ни фондов, ни дополнительных поставок, ни статей в газете, ни защиты от проверок. Обратно в серую массу. В корпоративном мире это называется «up or out» — расти или уходи. Только здесь «уходи» означает не увольнение, а медленное удушение дефицитом.

— Область, — продолжил Сухоруков, — «рекомендует». — Он выделил слово «рекомендует» интонационно, и мы оба поняли, что это не рекомендация, а приказ в бархатной перчатке.

Я смотрел на цифры. В прошлой жизни я бы сказал, что это классическая ловушка перевыполнения: сделал сто двенадцать процентов — молодец, теперь сто двенадцать станет твоей новой базой, и чтобы снова быть «молодцом», нужно сделать сто двадцать пять. Эффект храповика. Система, которая наказывает за успех — гениальное изобретение плановой экономики, от которого волосы встают дыбом у любого бизнес-аналитика.

— Пётр Андреевич, — сказал я спокойно. — Можно посмотреть поближе?

Он кивнул. Я взял папку, достал блокнот — мой вечный спутник, уже третий за год, карандаш за ухом — и начал считать. Сухоруков терпеливо ждал. Он привык, что я считаю. Другие председатели в его кабинете или сразу брали под козырёк, или начинали жаловаться на объективные трудности. Я — считал. Это его одновременно раздражало и восхищало.

Зерно. В семьдесят девятом мы сдали план на сто двенадцать процентов — при засухе, на бригадном подряде, на семи тракторах из семи и одном чуде по имени Кузьмич. Новый план — это, по сути, наши сто двенадцать плюс двадцать процентов сверху. Считай — нужно вырастить столько, сколько мы вырастили в лучший год, помноженное на один и два. При том что засухи может не быть, а может и быть. Погоду здесь не заказывают, хотя я из будущего и точно знаю, что восьмидесятый — обычный год. Без катастроф. Это — козырь, который я не могу показать, но могу использовать.