Дымов приехал в «Рассвет» тридцатого августа, в четверг, без предупреждения — что у него было в духе. Серая обкомовская «Волга» экономического отдела въехала во двор после полудня, Дымов вышел один, без папки, без водителя в форме, в обычном сером костюме без галстука. В правлении сел напротив, отказался от чая, попросил воды.

— Павел Васильевич, — сказал он, отпив, — я к Вам с двумя предметами. Один — мой, второй — Стрельникова.

— Слушаю.

— Мой первый. Сводка по уборке. У Вас тридцать три и одна. По области средняя — двадцать шесть. У Хрящевского кустового объединения — двадцать три. У Тополева — тридцать. У Медведева — двадцать восемь. По нашей сети из четырёх вы первые, причём с отрывом. По области в целом «Рассвет» снова — лидер. Моё первое — поздравляю, неофициально.

— Спасибо.

— Второе. — Он отпил ещё. — Стрельников Вас в Курск зовёт. Примерно на третий-четвёртый сентября. Точное число будет в понедельник. Неофициальный разговор, у него в кабинете. Он отчитывается о Вашем хозяйстве в Москве, и хочет с Вами обсудить, как это формулировать.

— Какое Москве дело до моего хозяйства?

— Большое. — Дымов помолчал. — Вы в этом году — единственное хозяйство в области, которое, на их сегодняшний внутренний счёт, можно показывать в Москву как «работает по новым принципам и даёт результат». Сейчас в Москве идёт пересмотр того, как говорить про сельское хозяйство. Вы — удобный пример.

Я мысленно перевёл «удобный пример» в свой собственный язык. Для Стрельникова это означало: я могу показать тебя начальству и набрать очков. Для Москвы — у нас есть один живой случай, к которому можно прикладывать любые аккуратные слова, и слова не отвалятся. Для меня — увеличение видимости, что в наших обстоятельствах не всегда плюс.

— Алексей Петрович, — отозвался я, — а у Вас у самого по моему хозяйству — какой второй смысл? Вы у меня не в первый раз. Я по Вам уже учусь читать.

Дымов чуть улыбнулся одним углом рта.

— Второй смысл такой. Если Вас в Москве станут показывать слишком часто, у Вас здесь, в области, появятся новые любители. Со Стрельниковым у Вас сейчас — нейтралитет. С его замами — пока никак. Но если Москва начнёт о Вас думать, кто-то из его замов задумается о Вас тоже. И не в Вашу пользу.

— Кто-то конкретный?

— Фамилий пока не называю. Люди в обкоме двигаются. Не все будут смотреть на Вас глазами Стрельникова. Я Вам это говорю заранее — и официально не говорил.

— Принял. Что советуете на встречу со Стрельниковым?

— Слушать. Соглашаться формулировать с ним. Дать ему то, что он хочет, чтобы повезти в Москву. Цифры — пусть берёт. Имена — лучше без Ваших.

— Понятно.

Он встал. У двери, надевая шляпу — одну из тех серых, в каких в обкоме ходят мужики между сорока и пятидесятью, — обернулся:

— Павел Васильевич. Когда Стрельников Вам позвонит сам — а он позвонит, ему понадобится ещё что-нибудь Ваше до встречи, — отвечайте коротко. Не давайте ему по телефону ничего сверх того, что он сам спросит.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Не за что. Вы у меня в области — самая хорошая сводка за этот август. Я Вас берегу.

Он ушёл. Серая «Волга» вышла со двора и развернулась на дороге к Льгову.

Стрельников позвонил в понедельник, третьего сентября, в половине одиннадцатого утра. Его звонки я уже узнавал по задержке: сначала щёлкал коммутатор, потом в трубке появлялось приглушённое дыхание приёмной, и только потом — голос. На этот раз я снял трубку до того, как телефонистка успела сказать «Валерий Иванович».

— Дорохов, — представился я.

— Дорохов, добрый день. Стрельников.

— Добрый день, Валерий Иванович.

— У Вас по уборке — тридцать три и одна. Я правильно посмотрел сводку?

— Правильно.

— Хорошо. Я в среду в Москву везу справку по области. Хочу с Вами до отъезда переговорить. Завтра, во вторник, в шесть вечера, у меня в кабинете. Сможете?

— Смогу.

— Я Вам коротко скажу заранее, чтобы Вы подумали. Я отчитываюсь о Вашем хозяйстве как о примере новых форм организации труда. Цифры дадим Ваши, формулировки — мои. Хочу, чтобы Вы со мной их сверили.

— Принято.

— И ещё, Дорохов. — Он помолчал. На том конце было слышно, как кто-то у него в приёмной приглушённо разговаривает по второй линии. — Я Вас знаю не первый год. Я Вам поэтому говорю: Москва сейчас — это уже не та Москва, в которой мы с Вами начинали. Имена пошли новые. Старая моя графа — там — слабее. Так что осторожно. Я отчитаюсь — хорошо. Но дальше Вас могут начать слушать те, кто Вас не я. И к ним у меня ходов — нет.

Я понял, о ком он. И понял, что он сам пока ещё не понимает, кто из этих новых лиц через год будет сидеть на каком этаже. Я знал. Не вслух.

— Понял, Валерий Иванович, — сказал я.

— До завтра, Дорохов.

— До завтра.

Связь оборвалась. Я положил трубку и постоял у стола. За окном Зинаида Фёдоровна, не торопясь, развешивала по гвоздю на крыльце старую кошёлку для зерновых проб, чтобы просохла к завтрашнему дню. Над двором поднималась обычная сентябрьская пыль — не уже августовская, тяжёлая, а уже лёгкая, поднятая первыми утренними заморозками. До открытия второго магазина у нас оставалось две недели.

Гостиница «Курск», ресторан, вечер вторника 4 сентября. Бордовые скатерти. Хрустальная люстра, плотно увешанная пылью; за пять лет, что я её видел, никто, видимо, ни разу не поднимал стремянку. В углу — вокально-инструментальный ансамбль: скрипка, баян, ритм-гитара. Без пения. По вторникам пения не положено.

Стрельников ждал у окна. Серый костюм, галстук в косую полоску, седина в висках в этом году видна без подсветки. На столике две минералки, графин водки «для отчётности» (его собственное определение, я слышал его в марте) и закрытая записная книжка, у которой рабочая страница угадывалась по едва заметному загибу.

Он жестом указал на стул, и я сел напротив. Официант, тот же, что в марте, узнал меня и поздоровался глазами, не голосом, потом ловко поставил приборы. Меню Стрельников отодвинул и заказал за двоих: двойную солянку, бефстроганов, без водки. Я добавил минералку. Официант ушёл.

— Поздравляю. Тридцать три и одна. Лидер области. Дымов мне положил справку.

— Спасибо.

— Не мне спасибо. Дымов хорошо считает и хорошо строит в график. Мне нужно поднять Вас в Москву на этой неделе. По молочной переработке и зерну. Хочу свериться по формулировкам.

Я кивнул и достал свою рабочую тетрадь. Стрельников начал диктовать, а я писал короткими кустами, как привык: «коэф. молокоотдачи», «приращение по сети», «удельная себестоимость по творогу». В голове сам собой сложился привычный переговорный счёт: спорить не о праве собственности на цифры, а о том, кто ими пользуется. Ничего нового; меняется только водка вместо кофе. Внутри этой мысли я приписал, ниже строчки про творог: «Стрельников берёт наш отчёт в работу, но не пишет его. Считать соответственно.»

— Цифры — Ваши, формулировки — мои, — закрыл свою книжку Стрельников. — Не наоборот.

— Понимаю.

— И ещё. Вторая точка торговли, у Медведева. Открытие — когда?

— На этой декаде. Двадцать второго планируем, в субботу.

— Райпо жалуется. У меня лежит письмо.

— Ожидаемо.

Стрельников чуть отодвинул графин, как будто этим жестом отодвигал и письмо.

— Я положу его под сукно. Дорохов, я Вас прикрываю по нескольким линиям одновременно. Просто — для Вашего понимания.

— Понял, Валерий Иваныч.

— Хорошо, что понял.

Он впервые за вечер позволил себе не-улыбку, тонкую, как на квитанции, и сказал, что в Москве я заеду к нему, по пятнадцать минут на каждый из вопросов. Принесли солянку. Дальше говорили о погоде, о пшеницах нового сорта, о том, что в Курске наконец-то достроили объездную: мирные темы взрослых людей, у которых всё уже сказано. Когда я выходил в приёмную и закрывал за собой дубовую дверь, в голову уложилась короткая строчка, которую я записал уже у машины: «он положит письмо под сукно — но не выкинет». Между «прикрыл» и «прикрою» — разница в одну букву и три месяца.