И второе. У Стрельникова была собственная позиция по январю: дать мне Курскую область как поле; не отдать меня Москве; держать на расстоянии. «Стрельников передал Вас. Не Москве. Себе самому — на расстояние. Это другое» — Дымовская формула, которую он мне в январе скажет. Сегодня вечером я её услышал в ином звучании, в живом. Стрельников меня сегодня в обком не взял, потому что я ему в обкоме был бы нужнее. Не взял, потому что я ему в «Рассвете» нужнее. В этом расчёте была у него своя логика.

К полуночи мы были в «Рассвете». На крыльце дома горел свет, Валентина оставила. Я расплатился с Толиком короткой кивкой, поднялся.

Валентина ждала. На кухне.

— Паш. Чаю налить? — Валентина уже держала чайник.

— Налей. Горячего.

Налила, поставила, села напротив. Ждала, пока я отопью.

— Ну. Предложение было?

— Было. Завотделом сельского хозяйства обкома. Кабинет, «Волга», квартира в Курске.

— И ты отказался. — Это был не вопрос: она прочла ответ раньше, чем я открыл рот.

— Отказался. По форме — вежливо, без ссоры.

Валентина ничего не сказала. Но что-то у неё в эту минуту внутри улеглось — я не уточнял что, я услышал это по тому, как она выдохнула.

— А чем кончился вечер?

— Доброй ночью. Стрельников сказал: «Я ждал такого ответа». Дымов в лобби сказал: «Готовьтесь к следующему».

— Следующее — это Семихин?

— Семихин. Бумага у него пойдёт около пятого января.

— Пятое января, — повторила она тихо, будто записывая дату туда, где у неё уже лежали другие мои даты.

Сидели, пили чай. Я ел кусок пирога с яблоками; Валентина не ела, держала чашку в руках. На кухне горела одна лампа над столом, остальные я не включал. Часы на стене над холодильником тикали размеренно; я их слышал так же без отклонения, как тиканье у Сухорукова в гостиной двадцатого декабря.

— Паш. Артур-то в понедельник вернулся?

— Вернулся. Второй экземпляр устава теперь у Корытина в министерском реестре. Параллельная регистрация прошла.

— Значит, у тебя на январь две страховки. Депутатство и Москва.

— Две. И обе настоящие.

— Тогда я спокойнее засну. — Она поднялась убрать чашки.

К часу ночи я лёг.

Перед сном у меня уверенно стояли три сегодняшние короткие фразы. Стрельниковская: «Я ждал такого ответа». Дымовская: «Готовьтесь к следующему». И сухоруковская, из второго декабря: «На Семихина смотри внимательно». Они шли в одной линии.

Я закрыл глаза. Уснул не сразу.

На улице, у двора Артура, кто-то ещё ходил — судя по шагам, сам Артур, второй раз за вечер. Он по приезде из Москвы в понедельник привёз второй экземпляр устава с параллельной регистрацией; этот экземпляр теперь лежал у Корытина в Москве в министерском реестре. Завтрашний день у Артура с Бэлой начнётся со сверки декабрьских отгрузок — у Бэлы за два дня в Москве к ним накопилось пять новых поручений. Об этом я ещё думал, засыпая. Потом перестал думать.

В самом краю засыпания у меня ещё прошла одна короткая мысль. О Сухорукове. Сухоруков второго декабря в гостиной у себя дома пригнул голову над чаем и сказал ровно: «Я этой осенью её посадил. Антоновка. Дойдёт до плодов через пять лет; я её ещё застану». Сегодня двадцать третье; от второго декабря прошло двадцать один день. Сухоруков на этой неделе был у нас в правлении один раз, в среду, ненадолго; заходил к Зинаиде по бумаге, со мной не пересекался. Я ему через Зинаиду передал поклон.

К двум ночи в «Рассвете» стояла тишина.

Двадцать третье декабря закрылось.

Новый год в «Рассвете» закончился второго января. Тридцать первое декабря праздновали дома, узким кругом: Валентина, Катя, Мишка (приехал из Курска двадцать восьмого), Артур с Бэлой подошли к десяти вечера, посидели до часу. Селёдка под шубой, оливье, утка с яблоками. Я не пил больше двух рюмок; на январе у меня была своя дисциплина. Первого вышли всей улицей к Кузьмичу — у Тамары пироги. Второго в правлении уже выходили на работу.

Третье и четвёртое января — суббота и воскресенье. Я их провёл частично в правлении, частично дома. В правлении разбирал документы, сложенные к Новому году; дома читал то, что не успел в декабре. Валентина была спокойна; Катя ездила в Курск к подруге по литкружку.

Пятого января — понедельник. Партсобрание по выдвижению.

Дата стояла у меня в блокноте с двадцатого декабря. Нина Степановна согласовала её с райкомом ещё до Нового года; в районном комитете партии знали, что на партсобрании в «Рассвете» будет повестка о выдвижении кандидата в депутаты областного Совета. Фамилия в повестке не значилась; повестка стояла — «Выдвижение кандидата», без имени. Так делалось для того уровня собрания.

Утром пятого января в восемь сорок я был в правлении. Зинаида разбирала почту; в ящике лежали два письма из района, одно из Москвы (Корытин, по бумагам артели), две накладные и одна газета. Газета была «Курская правда» за пятое число; на третьей полосе шла короткая заметка о подготовке к выборам в местные Советы. Я её прочитал.

— Зинаида Фёдоровна. Зал к двум успеваем?

— Зал готов с утра, Павел Васильевич. Стулья расставлены, графин с водой на столе, протокольную тетрадь Нина Степановна заберёт после обеда. Президиум на три места — Нина Степановна, Артур Самвелович, Семёныч, как она и распорядилась.

— Значит, оставляем как есть.

— Я и не собиралась переставлять. У такого собрания всё должно стоять ровно ещё до того, как соберутся люди.

К десяти позвонила Нина Степановна сама. Из своего парткомовского кабинета, что в правлении на втором этаже.

— Павел Васильевич. Найдёте пять минут — поднимитесь ко мне. По речи надо свериться, пока ещё утро.

— Поднимусь через пять минут, Нина Степановна.

Поднялся.

Нина у себя в кабинете сидела за маленьким письменным столом; на столе лежал лист бумаги с напечатанным текстом речи, два карандаша (один красный, один простой), деревянные счёты у локтя. Она при моём входе не встала. Жестом: садись.

— По речи у меня готово. Перечитайте.

Я взял лист. Прочёл медленно.

Речь была короткая. Шесть строк. Канцелярит минимальный; партийной риторики не было. Последнее предложение, как мы договорились в декабре: «Голосую — за».

— Речь хорошая. Короткая, без партийных украшений. Так и надо.

— Тогда главный вопрос — про вступительную формулировку. Вы её слышали в декабре, повторю целиком: «Не как представителя партии. Как человека, на котором стоит эта деревня». Под этими словами я готова подписаться. А Вы?

— Под этими словами — готов. Они точные.

— Точные, да. И непривычные. — Нина положила лист, простым карандашом подчеркнула одну строку. — Тридцать пять лет я в каждой своей речи говорила «как представитель партийной организации». Сегодня впервые скажу иначе. И скажу это не оттого, что забыла формулу, а оттого, что выбрала другую. Сознательно.

— Я понимаю, чего Вам это стоит, Нина Степановна.

— Не уверена, что до конца понимаете. — Она глянула на меня поверх очков, без упрёка. — Но это и не нужно. Нужно другое. У меня к Вам последний вопрос, не по протоколу. Вы отдаёте себе отчёт, что после сегодняшнего выдвижения я перестаю быть Вашим парторгом в чисто протокольном смысле?

— Отдаю.

— По форме я остаюсь парторгом. А по существу Вы с сегодняшнего дня — мой кандидат. Это две разные конструкции, и вторая тяжелее.

— Я её беру на себя. И тяжесть в том числе.

— Вот это я и хотела услышать. — Она опустила глаза к листу. — Тогда — к двум.

Я вышел.

В коридоре у дверей парткома меня ждала Зинаида с папкой.

— Павел Васильевич, Корытин звонил, пока Вы были у Нины Степановны. Просил перезвонить — но не срочно, после обеда.

— Тогда наберём его после двух, когда собрание уже закроется.

— Я так и записала: после двух.

К двенадцати я обедал у себя дома. Валентина уже знала о пятом января; знала по календарю, не по разговору. На столе стояли щи, котлеты с гречкой, чай.