— Дорохов, завтра у меня в правлении с восьми. До девяти подведу артельный баланс за январь.

— Подводи. Я подъеду посмотреть к девяти десять.

— И ещё. Перед твоим отъездом тридцать первого — мы с тобой к пяти посидим у меня в малой комнате. Сводки, контакты, чрезвычайные сценарии.

— Сядем. Поездка в Москву без таких пяти часов у меня не закрывается.

Артур и Бэла ушли.

К десяти Кать с Серёжей вернулись от Артура с Бэлой (они там два часа сидели с Бэлой и Артуром, прежде чем Артур пришёл к нам); поднялись по лестнице в Катину комнату. У них там по правилам Валентины дверь оставалась приоткрытой; голоса доходили вниз. Они не громко говорили о книге, не о нас.

Я сидел в гостиной. Свет от настольной лампы. Телевизор уже выключен.

К девяти сорок пять зашёл Мишка. Сел на стул у дверей кабинета.

— Бать.

— Мишка.

— У меня к тебе один вопрос. По Москве.

— Слушаю.

— Я с тобой не еду; у меня семестр. Но мне сегодня в обед звонил Михалёв с кафедры; он у нас сегодня в институте на пленуме сидел в актовом зале до конца трансляции. Сказал, что к концу второй недели февраля у него в институте будет короткая обсуждаемая программа по экспериментальным зонам нечернозёмной полосы. Он спросил, можешь ли ты в начале февраля заехать на короткий академический совет на тридцать минут.

— В Москве я с первого по седьмое.

— Я ему так и сказал. Михалёв предложил после твоего возвращения, к десятому. Хочешь?

— Подойдёт. Скажи Михалёву через Зинаиду; пусть согласует через Тополева.

— Скажу.

— И ещё, Мишка.

— Да.

— Спасибо за то, что у тебя сегодня в политехническом по моей фамилии нет проблем.

— Это не я; это Тополев и Михалёв.

— Знаю. И всё же.

Мишка коротко кивнул. Ушёл к себе.

К десяти лёг. Валентина рядом.

В эту ночь у меня стояла одна сегодняшняя фраза. Михайло-Сергеевская: «Берегите себя, Дорохов. Я слежу». Она у меня сегодня встала самостоятельной, не торжествующей, рабочей нотой.

Я её слышал. Понял.

К десяти тридцать я лежал в постели; не спал ещё. В голове прокручивал не Михаила Сергеевича; прокручивал Сухорукова. Его записка с утра у Валентины в школе. «Помни: на следующий год — посевная. Не забывай. Не задавайся. Пётр.» Эта записка формально была старше Михаила Сергеевича на двое суток; по существу шла в одной с ним линии. Сухоруков, который год не был на службе, сегодня сидел дома в Сухоруково, у Любови Петровны, у яблони под снегом; и записка его утренняя у меня в кармане лежала тем же документом, что и фраза Михаила Сергеевича по телефону.

Эти два документа сегодня в моей голове совпали полностью. И на этой полной совпадности я ещё минут пять думал о Сухоруковской фразе из второго декабря: «На пенсии я свою отработал. Твоё впереди». Сегодня вечером, двадцать восьмого января восемьдесят седьмого, я понял, что Сухоруков ту декабрьскую фразу сказал не для общего пафоса. Сказал как факт.

Я повернулся на бок. Валентина рядом спокойно дышала.

Я слышал её размеренное дыхание. Артур с Бэлой легли в десять двадцать — раньше обычного: видимо, после нашего сегодняшнего разговора у них на кухне дольше обычного шло. У Кузьмичёвых под полом скрипнула дверь сеней — Тамара вышла к корове, как делала каждый вечер с пятидесятых.

Двадцать восьмое января закрылось.

Январь, мой главный месяц, закрылся тоже.

Сегодняшний день у меня в итоге стоял на двух фразах. Одна, михайло-сергеевская — «Берегите себя, Дорохов. Я слежу». Вторая, собственная, которую я даже не зафиксировал в тетради: «Январь закрыт. Февраль будет другим». По февральскому графику меня ждали семь-восемь дней Москвы; за ними рутинная работа по «Рассвету» и областному Совету до весенней посевной.

Я этому переходу не сопротивлялся. Я этому переходу шёл навстречу ровно, как Кузьмич ходил навстречу своему дальнему ряду берёз у поля номер четырнадцать. Как Валентина ходила навстречу шестому «А» с восьмой год подряд.

В этой ровности у меня сегодня вечером была моя главная за восемь лет в этом теле точка опоры.

И точно с этой точки я планировал в феврале начать московскую неделю, а после возвращения — продолжать работу по «Рассвету» так же, как восемь лет в нём работал. Без изменения внутренней дисциплины. Депутатский мандат у меня в верхнем ящике рабочего стола лежал не как награда, а как новый набор обязанностей; и эти обязанности я с двадцать девятого января принимался выполнять одну за другой, размеренно по графику.

Под окном у Кузьмича скрипнула калитка — Тамара в одиннадцать выпустила во двор кота, как делала каждую ночь с восьмидесятого. Через минуту калитка скрипнула обратно. Январь у меня в это последнее усное движение в эту ночь закрывался не страницей в Катиной комнате, не моей последней мыслью — а тамариной механической петлёй на калитке, которой через двадцать один день в марте откроется к посевной.

Двадцать девятого января, в четверг, я встал в семь. Пленум закрылся накануне; Михаил Сергеевич в трубке вчера вечером сказал то, что сказал. По форме у меня сегодня был обычный рабочий день в правлении; по существу первый день новой эпохи. Я в это утро ничего по этому поводу внутри себя не торжествовал; просто принял.

Валентина у плиты варила овсянку. На кухне приёмник играл негромко — «Маяк»; диктор по утренней программе перечислял новости: продолжение освещения пленума, мобилизация партийных организаций, экономические сводки за январь. Голос уверенный, без надрыва. Это была обычная для нашего радио форма.

— Паш, Артур сегодня к одиннадцати придёт. Бэла мне вчера сказала.

— Хорошо, что заранее. На час он или дольше?

— На час, я думаю. Не больше.

— Час найду.

В правлении к моему приходу Зинаида уже разобрала почту. На столе у неё ведомости, две накладные, одна телеграмма из района. Телеграмму она открыла; передала мне.

— От Сухоруковской прокуратуры. Гаврилов лично подписал.

Я взял.

«Колхозу „Рассвет“. Сухоруковская районная прокуратура уведомляет, что обращение А. И. Семихина по артели „Рассвет-Плюс“ от 21.01.1987 рассмотрено и отложено производством до уточнения дополнительных обстоятельств. Действия по обращению на территории района прокуратурой не проводятся. С уважением, А. К. Гаврилов, прокурор Сухоруковского района».

Я положил телеграмму обратно на стол. Внутри у меня прошёл короткий выдох. По форме это была закрывающая бумага по семихинскому делу; по существу последний документ той декабрьской атаки. Я не радовался; просто отметил.

— Зинаида Фёдоровна. В архив, в отдельную папку. Не в общую.

— Принято.

К девяти я разобрал почту. К десяти зашёл Лёха с январским отчётом по технике. Короткий разговор: за январь МТС-площадка отремонтировала три трактора и один комбайн; на февраль у Лёхи в планах четыре. К десяти тридцать он ушёл.

К десяти тридцать ко мне в кабинет позвонил Корытин. Не с обычным своим долгим разговором; короткий, по делу.

— Дорохов.

— Алексей Павлович, слушаю.

— У меня для Вас московская неделя в плотном виде. Первого февраля, в воскресенье, в одиннадцать ноль ноль — у меня в министерстве, я встречаю Вас в коридоре. С одиннадцати до двенадцати — у меня в кабинете. С двенадцати до четырнадцати — обед в министерстве с Виктором Петровичем. Дальше четыре дня встреч: понедельник — Минсельхоз СССР, главное управление; вторник — Минзаготовки; среда — Госплан, отдел сельского хозяйства; четверг — Министерство торговли, отдел кооперации; пятница — Минфин РСФСР, бюджетное.

— Плотно. По дню на министерство — пять министерств за пять дней.

— По вечерам у Вас один-два неформальных контакта. Согласую с московскими обкомовскими. Гостиница — «Москва», центральная, на Манежной. Номер забронирован с воскресенья по субботу: семь ночей. Возвращаетесь восьмого утром.