К пяти Бэла ушла. Валентина зашла ко мне.

— Паш.

— Да.

— Бэла мне в обед сегодня сказала, что у Артура с ней в феврале будет разговор о Курске. Они думают о том, чтобы купить квартиру в Курске. В этом году. С нашей помощью.

Я подождал секунду.

— Что значит «с нашей»?

— У них на февраль есть собственные шесть тысяч. С кооперативной выплаты по молокозаводу и со старых сбережений. До покупки трёхкомнатной — пять тысяч не хватает. У Артура к концу года будет ещё четыре с артели. Они спрашивают, не одолжим ли мы им до конца года тысячу. Если можно, без процентов.

— Можем.

— Я так и думала. Артур сам тебе скажет на следующей неделе; Бэла мне сегодня сказала, чтобы я знала заранее.

— Хорошо.

— И ещё. Если они переедут в Курск летом, Артур всё равно остаётся председателем артели. Магазин у нас в Курске, артель работает с Курского центра. Он на машине будет в «Рассвете» через неделю по два-три дня.

— Знаю.

— Хорошо.

Она вышла.

Эта короткая информация у меня отметилась отдельно. Артур и Бэла думают о Курске. Для них это переход в следующую фазу: городская семья с двумя точками опоры, артелью в селе и квартирой в городе. Я этому переходу не препятствую; даю им короткую финансовую помощь.

К пяти позвонил Артур.

— Дорохов.

— Артур.

— Я в правлении был с утра до обеда. Корытинскую телеграмму прочёл. По артели на ближайшую неделю у меня самостоятельная работа; разберусь.

— Знаю.

— И ещё. Я тебя в Москву не сопровождаю?

— Не на этот раз. Я там по министерской линии; одиночные встречи. Если будет нужна параллельная регистрация — я тебя оперативно вызову.

— Хорошо.

— До связи.

— До связи.

К шести зашёл Кузьмич. Без записи; по двери.

— Палваслич. Я к тебе на минуту, не садясь.

— Заходи, Кузьмич, хоть к двери.

Кузьмич не садился; стоял у косяка. У него была привычка к коротким визитам в эти дни.

— Я слышал твою новость от Зинаиды. Что в Москву едешь с тридцать первого. На сколько?

— Семь-восемь дней.

— Хорошо. По селу за тебя я тут отвечаю. Если что — звони Толику, он со мной свяжется в ту же минуту.

— Знаю, что свяжется. На том и спокоен.

— И ещё одно. На пленуме у Михаила Сергеевича я сегодня услышал то, что внутри сидит с шестидесятого года. Кадры по личному авторитету. Это и есть наша с тобой линия, Палваслич. Восьмой год у меня в «Рассвете» — твой авторитет в селе. Я ждал, когда сверху подтвердят. Сегодня подтвердили.

— Подтвердили, Кузьмич. Только подтверждение это — твоё, восьмилетнее. Не сегодняшнее.

— Тогда мне не задерживаться. Я и так короткое сказал, длинно.

Он вышел.

Эта реплика Кузьмича у меня осталась. У Кузьмича за восьмой год в правлении таких прямых фраз я слышал раз в три-четыре года. Сегодня одна.

К семи в доме сели за стол вчетвером: я, Валентина, Кать, Мишка. Ужин спокойный. На столе щи, картошка, рыбные котлеты (Валентина с утра пожарила; рыба от Артура: он на прошлой неделе через свою линию принёс копчёного судака из Курска).

— Пап.

— Кать.

— Серёжа сегодня приезжает к восьми.

— Принят.

— Я его до автобуса утром завтра провожу.

— Хорошо.

— Мишка завтра в Курск?

— В Курск.

— И ты тридцать первого в Москву.

— В Москву.

К восьми Серёжа пришёл; зашёл в прихожую, поздоровался. Кать его повела на кухню — пили чай в кухне, Валентина с ними посидела пять минут, потом ушла к нам в гостиную с Мишкой; они смотрели по телевизору повтор пленума по второй программе.

Я остался в кабинете один.

Сидя в кабинете, я перебрал все четыре дня — двадцать пятого, двадцать шестого, двадцать седьмого, двадцать восьмого. Каждый из них в моей памяти лежал особой картинкой. Двадцать пятого: голосование в школе, фраза Валентины «я за тебя», ночь подсчёта, звонок Терёхина в двадцать два сорок пять с цифрой восемьдесят четыре и три. Двадцать шестого: вручение мандата у Дудина, встреча со Стрельниковым в обкоме, разговор с Виктором Петровичем о Михаиле Сергеевиче. Двадцать седьмого: первый день пленума, Кузьмич в клубе, Стрельников улетел в Москву. Двадцать восьмого: второй день пленума, Корытинская телеграмма, Нинин разговор, Артур по артели. Эти четыре дня в моей памяти к девяти вечера сложились в одну плотную точку.

И на этой точке у меня точь-в-точь стояло — что я в эти четыре дня сделал то, что должен был сделать. Не больше; не меньше. На бумаге — выиграл выборы; получил мандат; услышал на пленуме подтверждение по нечернозёмке; закрыл линию Семихина через отступление Стрельникова. По существу — стал депутатом областного Совета с реальной защитой по двум каналам (Москва, обком).

Этого было достаточно для январского итога.

Я закрыл тетрадь — да, у меня сегодня вечером она лежала открытой на столе уже двадцать минут после Артура; я её закрыл. Никаких новых пометок не записывал; январский итог у меня уже стоял в записях вчерашнего и сегодняшнего дня.

К восьми пятнадцать у меня в кабинете зазвонил телефон. Не междугородний; местный, по линии правления (у меня дома была своя ветка от коммутатора Зинаиды, действующая до девяти вечера).

Я снял трубку.

— Дорохов.

— Павел Васильевич.

Голос на той стороне: академический русский, точный, негромкий. Не выше шёпота, но слышен. Я этот голос знал по двум разговорам в восьмидесятых: один в восемьдесят втором по орденской линии, второй в восемьдесят шестом, в августе, по телефону из Москвы после районного семинара. Третий: сегодня вечером.

— Михаил Сергеевич.

— С победой Вас.

Я подождал секунду.

— Спасибо, Михаил Сергеевич.

— Не громко поздравляю. Потому что Вы сами не громко победили.

— Принят.

— Я знаю Вас по фамилии с восьмидесятого. По делам — с восемьдесят второго. По цифрам — с восемьдесят пятого. По депутатству — с двадцать пятого января восемьдесят седьмого. По всем четырём — у меня к Вам ровное отношение. С сегодняшнего вечера — тёплое.

— Спасибо.

— Берегите себя, Дорохов. Я слежу.

Я не сразу ответил. Внутри у меня шла отдельная сборка.

— Спасибо, Михаил Сергеевич.

— Не за что. До свидания.

— До свидания.

В трубке щёлкнуло.

Трубка легла на рычаг.

Сидел минуту, не двигаясь. Лампу не включал; в кабинете было от коридора достаточно света. За окном январский вечер; снег ровный.

«Берегите себя, Дорохов. Я слежу». Эта формула у меня в памяти стояла с конца восемьдесят пятого года. Тогда Виктор Петрович передал её мне через посредника как «запас на сложный момент». Я её не использовал; ждал, когда придёт оттуда. Сегодня она пришла напрямую, не через посредника.

Я открыл блокнот. На той же сегодняшней странице, под строкой о Сухоруково, дописал:

Михаил Сергеевич. Берегите себя, Дорохов. Я слежу.

И ниже — короткой строкой:

Услышал. Понял.

Закрыл.

В кабинете я сидел ещё минут пятнадцать. Не работал; не думал; просто сидел. У меня в этот вечер не оставалось ничего, кроме той одной телефонной фразы. Сегодня вечером я не торжествовал; не радовался; не считал. Я слышал.

К девяти Валентина зашла в кабинет. Тихо.

— Паш, чаю принесу?

— Принеси. Горячего.

Она принесла стакан, поставила на стол, села напротив.

— Кто звонил так поздно?

— Москва.

Я не уточнял. Валентина не задавала.

— Хорошо, что Москва.

Сидели вдвоём. Чай горячий. Я отпивал.

— Паш. Я с тобой.

— Знаю, Валя. Из всех опор сегодняшних эта главная.

К девяти тридцать я вышел из кабинета. На кухне горел свет; Валентина мыла чашки. На кухне сидела Бэла с Артуром — они только что зашли к нам узнать о моём отъезде в Москву. Сразу было видно по их лицам: Бэла что-то услышала от Валентины о Кати с Серёжей; Артур о другом думал — о своей московской неделе работы один. Кать с Серёжей уже ушли — Кать утром Серёжу проводит до автобуса; Серёжа сегодня ночует у нас.