— Павел Васильевич. Толик у крыльца.

— Иду.

В одиннадцать у меня в районном комитете формальное вручение мандата; Стрельников в обкоме в двенадцать. Между двумя — времени ровно столько, сколько на дорогу. По графику.

Перед тем, как ехать в район, я попросил Зинаиду соединить меня с Москвой. Не с Корытиным; с другой линией. С Виктором Петровичем.

Виктор Петрович по моему канону с т.4 — тот, кого я в служебной речи никогда не называю по фамилии. В Минсельхозе РСФСР его имя в кадровых документах стояло заместителем министра по экономике; по общему пониманию у меня в Москве он был источник самого глубокого защитного слоя. В декабре по Корытину он мне переписывал ситуацию по «Рассвет-Плюс»; на сегодня — был в общем расписании молчал.

Соединение шло шесть минут. Виктор Петрович подошёл сам.

— Дорохов.

— Виктор Петрович, это я.

— Я знаю результат, Дорохов. Восемьдесят четыре и три — ты опередил мой звонок: я думал звонить вечером, а ты позвонил утром.

— Я по утренней «Курской правде» уже спокойнее. Потому и позвонил сам.

— Правильно сделал. По московской линии — одно для тебя. По январскому пленуму завтра-послезавтра. У Михаила Сергеевича на пленуме включение по нечернозёмной полосе в сельскохозяйственной секции. По области в этой секции выступит один товарищ, не из Курска. По «Рассвет-Плюс» — заметка, без фамилии, в общем потоке. По тебе лично — ни слова. Ты сегодня уже сказал то, что нужно, — через избирательное число.

— Без слов сейчас — это и есть лучшее.

— Михаил Сергеевич знает.

Я подождал секунду.

— Знает.

— Знает с конца декабря. Сообщаю тебе сейчас, чтобы в эти дни в голове был один пункт: канал работает. Без дополнительных движений.

— Принял, Виктор Петрович. Без движений и без шума.

В трубке щёлкнуло.

Я разъединил. Сел глубже на минуту.

Михаил Сергеевич знает. С конца декабря. Это для меня была новая информация. По моему пониманию, канал ЦК у меня в восемьдесят шестом активировался Виктором Петровичем через посредников; работал на расстоянии. Знал ли там Михаил Сергеевич мою фамилию по делам — я до сегодняшнего дня не имел подтверждения. Сегодня — имел.

В этой новой информации для меня был свой вес. Не торжествующая; рабочая. Михаил Сергеевич в этом узле представлял последний слой моей защиты. Семихинская бумага сегодня в районной прокуратуре против депутата областного Совета народных депутатов с тыловой защитой через канал ЦК уже не дело; это формальная переписка, которая будет лежать в прокурорской папке в Сухоруково до тихого закрытия по истечении срока.

Я взял пальто. Спустился к УАЗику.

В одиннадцать в районном комитете на втором этаже, в кабинете секретаря, прошла формальная церемония. Дудин у себя за столом; Терёхин с протоколом; Зимаков сбоку как председатель райисполкома по протоколу.

— Павел Васильевич. Депутатский мандат областного Совета народных депутатов Курской области, выданный по итогам выборов двадцать пятого января одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. По решению окружной избирательной комиссии Сухоруковского избирательного округа номер семь.

Дудин подал мне красную книжечку. Корочка плотная; внутри фотография, ФИО, должность, номер удостоверения, печать. Я расписался на отрывном корешке.

— Спасибо.

— Не за что. Поздравляю.

— Спасибо.

Я подал руку. Дудин пожал; Терёхин пожал; Зимаков пожал. Никаких речей; никаких речей я и не произнёс. Десять минут, и я вышел из кабинета с депутатским удостоверением во внутреннем кармане пиджака.

В коридоре у выхода стояла Лидия Ткачёва из «Зари». С блокнотом и карандашом.

— Павел Васильевич. Одно слово в номер завтрашнего.

— Слушаю, Лидия.

— Что Вы скажете избирателям округа?

Я подождал секунду.

— Скажу одно: спасибо за доверие. Дальше — работать.

— Записываю.

Она записала, закрыла блокнот, коротко улыбнулась.

К двенадцати я был в Курске у обкома. Толик подвёз меня к парадному входу; я поднялся на третий этаж в приёмную Стрельникова. Секретарь у двери узнала меня, кивнула.

— Валерий Иванович ждёт.

Я зашёл.

Стрельников у себя за столом, в обычном тёмно-сером костюме. Поднял глаза. Не встал.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Садитесь.

Сел.

Стрельников не предложил чая. Шёл не парадный визит; пятиминутный, рабочий.

— У меня к Вам, депутат, короткое. По завтрашнему пленуму. Я уезжаю в Москву сегодня в шесть вечера, возвращаюсь тридцатого. На пленуме Курская область работает в обычном режиме, по сельскохозяйственной секции — Тимофеев. Я хочу, чтобы Вы знали: на пленуме по Курской области я выступать не буду. Включения — у Тимофеева. По Вашему округу и по «Рассвет-Плюс» — без слов. Это моё решение; Вам как депутату я обязан его сообщить — Вы имеете право знать областную позицию по пленуму.

— Областную позицию услышал. И ту тишину, которая в ней, — слышу тоже.

— И второе. По Семихину. Сегодня утром по нашей внутренней линии я попросил Алексея Ивановича уйти из отдела контроля. По собственному желанию. Двадцать восьмого пишет заявление, первого февраля освобождает кабинет. Замена — исполняющий обязанности, нейтральный.

Я подождал секунду.

— Это серьёзное решение, Валерий Иванович. И — самостоятельная Вам благодарность за то, что говорите вслух.

— Один раз говорю. Не для протокола — для Вашего расчёта.

— На том расчёт и закроем.

— У меня всё.

Я встал. Подал руку. Стрельников встал; пожал.

— До свидания, Валерий Иванович.

— До свидания, Павел Васильевич.

Я вышел.

В коридоре у меня осталось одно. «Я Алексея Ивановича попросил уйти». На бумаге — добровольное заявление по собственному. По факту Стрельников Семихина убрал. Эта линия закрылась за три дня после селектора.

К часу дня я был в УАЗике с Толиком. Поехали обратно в «Рассвет». Я в этой дороге смотрел в окно; снег по обочине шёл сдержанный. В кармане пиджака лежал депутатский мандат; в голове сидела фраза Стрельникова про Семихина; впереди шли двадцать седьмое и двадцать восьмое, пленум ЦК в Москве, по линии Михаила Сергеевича.

Январь, мой главный месяц, выходил на финальные сутки.

К двум я был в «Рассвете». На крыльце правления стоял Кузьмич; снег у крыльца расчищенный. Подал руку. Не сказал ничего.

К трём в правлении сидела вся вахта вчерашнего вечера: Зинаида, Артур, Нина. Я показал им красную книжечку. Никаких речей; короткое «вот». Зинаида положила в верхний ящик папку с актом передачи мандата на хранение.

Завтра в восемь у меня по графику — телевизор. Пленум.

Вечером двадцать шестого января, в понедельник, к шести в правлении продолжались звонки. Зинаида у себя на коммутаторе принимала их одну за другой; кому передавала меня лично, кому записывала «перезвонить». Большинство звонков были рабочие, не поздравительные: председатели соседних районов, директора нескольких школ, заведующие отделов в области. По каждому из них Зинаида делала короткую пометку в графе «срочность».

К шести двадцать она поставила мне на стол листок со списком: тринадцать имён. Из них пять «срочно»; восемь «может ждать до завтра».

— Павел Васильевич.

— Зинаида Фёдоровна.

— Из срочных. Сухоруков Пётр Андреевич. Корытин Алексей Павлович. Дымов Алексей Петрович. Ткачёва Лидия из «Зари». Сомова Ирина Павловна.

— Сухоруков?

— Сам позвонил час назад. Сказал: «дождусь, пока депутат сам перезвонит». Не настаивал; обычно.

— Принят. Сухоруков первый.

Я взял трубку. Зинаида с другого коммутатора набрала. Через две минуты Сухоруков подошёл.

— Дорохов?

— Пётр Андреевич.

— Павел Васильевич. С победой. Я знал.

Я подождал секунду. Сухоруковская формула «я знал» стояла у меня в голове с первого декабря; сегодня, после двух недель работы, в восприятии Сухорукова она сошла на свою посадку.