Я вернулась в Академию за три дня до начала занятий. Позади остались долгие проводы: мы с Морой и отцом стояли у ворот Медицинской академии, и я всё никак не могла разжать руки. Отец, ещё неуверенно, но уже самостоятельно, опирался на палочку, и в новых кожаных ботинках, купленных накануне, выглядел так непривычно, что у меня щипало в глазах. Мора, в новом синем платье и с дорожной сумкой, обняла меня, шепнула на ухо: «Береги себя, дочка», — и я пообещала, что буду. Они сели в обоз, идущий на восток, к Ольховке, и я долго стояла на обочине и смотрела, как телега скрывается за поворотом. У отца на коленях лежал свёрток с гостинцами для младших, а Мора всё оборачивалась и махала мне платком, пока не исчезла из виду. Я вздохнула, поправила заплечный мешок и пошла обратно в Академию. Учебный корпус стоял почти пустой — только редкие фигуры студентов, приехавших, как и я, пораньше. В общежитии факультета Природы было тихо: ни Коры, ни Лианны, ни Эйлир ещё не вернулись с каникул. Только мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и Бриония на плече зевала, кутаясь в крылья. — Ну вот, опять мы одни, — проворчала она. — Могли бы ещё на неделю задержаться. — У меня теплица, — ответила я. — Растения не ждут. И мне нужно было проводить родителей. — Проводила, — согласилась Бриония. — Теперь можно и отдохнуть. — Некогда. Первым делом я отправилась в теплицу. Внутри было тепло и влажно, пахло землёй и свежей листвой. Киви разрослись так, что оплели все решётки, и на их мохнатых лианах уже висели крошечные пушистые плоды. Авокадо вытянулись почти до моего пояса, их тёмно-зелёные листья блестели в солнечных лучах. Манго, моё упрямое манго, окрепло и дало новые побеги. А отростки из Ольховки — апельсины, бананы и киви — прижились так, будто всегда здесь росли. Я обошла каждый горшок, касаясь листьев кончиками пальцев, и дар отзывался теплом и спокойствием. Я как раз поправляла землю в горшке с авокадо, когда услышала голоса. Они доносились из-за приоткрытой двери, из коридора. Я не сразу обратила внимание — мало ли кто обсуждает свои дела, — но потом различила имя.— Элдрик, ты серьёзно? Эта деревенская друидка? — голос был мужской, с ленивой насмешкой. Я замерла, не вынимая рук из земли. Сердце вдруг забилось быстрее. — А что такого? — ответил Элдрик, и я узнала его голос сразу — спокойный, чуть усталый. — Ну, ты с ней везде ходишь. В кафе, по городу. Люди говорят всякое. Последовала пауза. Я стояла, боясь пошевелиться. — Нет, — сказал Элдрик наконец. — Верба — просто друг. Не больше. Ты всё неправильно понял. Второй парень хмыкнул, что-то пробормотал — кажется, «ну смотри», — и шаги удалились по коридору. Я осталась стоять, глядя на горшок с авокадо. «Просто друг». Слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Я сама себе говорила это много раз. Мы друзья. Просто друзья. Ничего больше. Я ведь не ждала ничего другого, правда? Я взрослая женщина, в конце концов, не девочка, чтобы мучиться из-за одного слова. Но почему-то было неприятно. Не больно — именно неприятно. Как заноза, которую не можешь вытащить. — Верба, — тихо позвала Бриония с полки. — Я в порядке, — ответила я, не оборачиваясь. — Неправда. — Правда.Я закончила возиться с горшком, отряхнула руки и вышла из теплицы. Коридор был пуст. Я постояла немного, глядя в окно, на внутренний сад, где уже начинали желтеть первые листья. «Просто друг». Ну и хорошо. Я и не претендую на большее. У меня есть цели, планы, теплица, патенты. У меня нет времени на... на всё остальное. Но когда вечером я сидела в пустой гостиной с чашкой кофе, Бриония вдруг сказала: — Ты ему нравишься. — Ты слышала разговор. — Слышала. И всё равно говорю: ты ему нравишься. Просто он тоже боится. Я покачала головой. — Это неважно. Мы друзья. Меня это устраивает. — Устраивает? — переспросила Бриония и замолчала. Я сделала глоток кофе. Он был горьким. Как всегда. За окном темнел внутренний сад, и первые звёзды зажигались над Остхельмом. Я думала о родителях — они уже, наверное, добрались до первой стоянки, — и о том, что завтра снова в теплицу. Растения не ждут. А чувства... чувства подождут.

Начало второго учебного года встретило меня запахом свежих чернил и новыми учебниками. Я стояла в очереди в библиотечном крыле, где выдавали книги, и разглядывала стопку, которую мне вручил пожилой маг за стойкой. Шесть учебников — толстых, в кожаных переплётах, пахнущих типографской краской. История магии: от Великого Соглашения до наших дней. Продвинутая боевая магия. Бытовая магия: второй уровень. Природная магия: теория и практика. Экономика для магов. И новый предмет — Управление погодой, который вёл лично магистр Торвальд. — Погода, — прочитала я на обложке и почувствовала, как внутри загорается азарт. — Наконец-то. — Давно пора, — согласилась Бриония, сидевшая у меня на плече. — А то ты только и умеешь, что дождь звать, да и то не всегда. — Я учусь, — возразила я. — Вот и научишься. Расписание в этом году стало плотнее. К шести прежним предметам добавился седьмой — погода, и ещё магистр Торвальд объявил, что у природников будет дополнительный курс по селекции растений. Я записалась первой. Ещё бы — это было именно то, чем я занималась последние три года. Но учёба учёбой, а бизнес не ждал. Мои отростки — киви, авокадо, манго, апельсины и бананы — разрослись так, что теплица уже не вмещала их. Я продала первую партию саженцев ещё до начала занятий: три горшка с киви и два с авокадо ушли одному богатому купцу, который хотел удивить жену. Он заплатил серебрушку за каждый и заказал ещё. Слух о «фруктах друидки» разнёсся по второму кругу, и теперь у меня было больше заказов, чем я могла выполнить. — Тебе нужна теплица побольше, — заметила Эйлир, заглянув ко мне после занятий. Она стояла у двери и смотрела, как я пакую горшочки с ростками киви. — Знаю, — ответила я. — Но пока справляюсь. — Если хочешь, я могу дать тебе денег на расширение. У меня есть сбережения. Я подняла на неё глаза и улыбнулась. — Спасибо. Но я справлюсь сама.Эйлир кивнула — она понимала. А потом начались поиски пшеницы. Я задалась этим вопросом ещё в прошлом году, когда обошла всю ярмарку и не нашла ни одного зёрнышка. Пшеницы в этом мире не было. Никто о ней не слышал, никто не выращивал. Рожь, ячмень, овёс — всё это росло и колосилось, а пшеница отсутствовала напрочь. Как агроном, я не могла с этим смириться. Пшеница — это хлеб. Настоящий, белый, мягкий. Это солома для крыши. Это зерно на продажу. Это культура, которая может изменить сельское хозяйство всего королевства. Я начала с библиотеки. Перерыла все травники, все сельскохозяйственные справочники, все ботанические атласы. Ни слова о пшенице. Тогда я пошла на рынок и опросила всех южных купцов. Они пожимали плечами и предлагали мне рис, просо, даже какие-то странные бобы, но пшеницы среди их товаров не было. — Нет такого злака, — сказал один из них, пожилой южанин с серьгой в ухе. — Я сорок лет торгую зерном, никогда не слышал о пшенице. — А мука? Белая мука? — спросила я. — Мука есть. Из ржи, из ячменя. Белая — только из южного риса, но она дорогая. Я вернулась в Академию и села в гостиной с чашкой кофе, обхватив её ладонями. Лианна, которая сидела на диване и заплетала волосы, заметила моё состояние. — Ты опять думаешь, — сказала она. — Пшеницы нет, — ответила я. — Вообще. Нигде. — Может, её и не должно быть? — Должно. Я знаю, что она существует. Просто не здесь. — Тогда выведи её, — просто сказала Лианна.Я замерла. Вывести. Создать новый сорт. Не просто адаптировать южное растение к северному климату, а вывести совершенно новую культуру из того, что есть. Это была безумная идея. Но я уже делала безумные вещи. Я начала с того, что у меня было. Взяла рожь — самый близкий к пшенице злак из местных — и начала работать. Мой дар позволял мне чувствовать каждое зёрнышко, каждую клетку растения. Я сажала рожь в теплице, ускоряла рост, отбирала самые крупные колосья, снова сажала. Поколение за поколением, цикл за циклом. Это была селекция — та самая, которой я занималась в своём прошлом мире, только теперь с магией. Через месяц я получила первые результаты. Колосья стали крупнее, зёрна — полновеснее. Ещё через месяц — ещё лучше. Я скрещивала разные сорта ржи, добавляла в почву особые удобрения, вливала дар в каждое семечко. Растения отзывались, мутировали, менялись. К середине семестра у меня был первый гибрид — ещё не пшеница, но уже не рожь. Зёрна стали светлее, колос — плотнее. Я назвала его «сорт один» и продолжила работу. Магистр Торвальд, узнав о моих опытах, пришёл в теплицу и долго стоял, разглядывая колосья. — Это не рожь, — сказал он наконец. — Нет, — согласилась я. — Это гибрид. — И что ты хочешь получить? — Пшеницу, — ответила я. — Настоящую пшеницу. Её нет в этом мире, но я знаю, какой она должна быть. Белая мука, мягкий хлеб, высокий колос. Торвальд покачал головой. — Если у тебя получится, это будет революция, — сказал он. — Я помогу. У меня есть доступ к старым ботаническим атласам. Может быть, там найдётся что-то полезное. Я поблагодарила его и вернулась к работе.А потом случилось неожиданное. Однажды вечером, когда я сидела в гостиной и перебирала семена, в дверь постучали. На пороге стоял Ларс — он редко заходил без приглашения, и вид у него был какой-то растерянный. — Верба, — сказал он, — там это... в общем, я тут подумал. Ты ищешь пшеницу. А у нас в деревне, ещё до войны, старики говорили про какой-то «белый колос». Я тогда не придал значения, а теперь вспомнил. Может, это она и есть? Я вскочила. — Где ваша деревня? — Далеко. На севере, за перевалом. Но если хочешь, я напишу отцу. Он пришлёт семена. — Пиши, — выдохнула я. — Немедленно. Ларс кивнул и вышел, а я ещё долго сидела, глядя на дверь. Белый колос. Может быть, это то, что я ищу. А может быть — просто сказка. Но я должна проверить. Впереди был долгий семестр. Но теперь у меня была цель. И я знала, что справлюсь.