— Тогда не решай в феврале то, что можно решить в июне. До диплома четыре месяца. Смотри в обе стороны.

— Логично. — Он отпил, поставил стакан и сказал без перехода, тем же тоном: — Да, слушай. Тут к нам на кафедру на неделе приходил один. Из области, сказали. Спрашивал у лаборантки про меня — кто такой, чей, как учится. Лаборантка решила, это к распределению. А я подумал — чего это к распределению за полтора года?

Стакан у меня в руке был горячий, и я подержал его чуть дольше, чем нужно.

— Как выглядел?

— Не видел. Лаборантка говорит — обыкновенный. С папкой. — Мишка пожал плечами. — Может, правда распределение. У нас половина курса уже под заявки ходит.

— Может, и распределение, — согласился я, и мы заговорили про диплом.

Перед прощанием он спросил про Катю — по своему обыкновению, без перехода:

— Катька в Воронеж навострилась? Мать писала.

— Собирается. Филфак. Экзамены в августе.

— Во даёт. — Он помолчал и вдруг сказал серьёзно, по-взрослому: — Дом-то пустеть будет, бать. Я в Курске, она в Воронеже. Вы там с матерью вдвоём как?

— Как все. Дом не пустеет, Мишка. Он становится больше.

— Это ты красиво завернул. — Он усмехнулся, но усмешка вышла тёплая. — Ладно. В июне приеду с дипломом — проверим, насколько больше.

Но на обратной дороге, в темноте, под ровный толиков ход, эти два факта легли у меня в голове рядом, как куликовские накладные. Характеристика, запрошенная не тем порядком. Человек с папкой, спросивший про сына. По отдельности — ничего. Рядом — почерк. Кто-то тихо собирал на меня досье обновлённого образца, и делал это так аккуратно, что три недели назад я бы не заметил.

Я перебрал в уме тех, кому это могло быть нужно. Выходило немного и невесело. Прокуратура работает запросами, а не людьми с папками. Обком, если бы хотел, спросил бы у меня самого — теперь можно, я в номенклатуре. Оставались те, кому положено не спрашивать, а собирать, — и те, кто уехал в Брянск, но бумаги отправлять не разучился. Гадать дальше было занятием пустым. Я отложил это, как откладывают письмо без обратного адреса: прочитано, запомнено, ответа не требует. Пока не требует.

У правления меня ждала записка, подсунутая под дверь кабинета. Зинаида Фёдоровна ушла в восемь, но успела принять звонок и записала его своим круглым бухгалтерским почерком, от которого любая новость выглядит проводкой:

«Звонили из приёмной обкома, 19:40. К комиссии Министерства с воскресенья присоединяется тов. Лысенко Г. П. Размещение не требуется. Просили передать: порядок работы комиссии не меняется».

Я перечитал записку дважды. Порядок работы комиссии не меняется — это была чистая правда. Менялся состав зрителей.

Я положил записку в рабочую папку, к министерскому уведомлению, и посидел минуту, прикидывая расстановку. Трое из министерства едут смотреть линию. Четвёртый из обкома едет смотреть, как смотрят первые трое. И где-то за всем этим, не входя в кадр, есть пятый — тот, чей человек ходит с папкой по курским кафедрам.

Дома Валентина ещё не спала — проверяла тетради на кухне, под жёлтой лампой, и по красным пометкам на полях было видно, что шестому «А» в понедельник предстоит тяжёлый разговор о деепричастиях.

— Мишка как?

— Нормально Мишка. Четвёрка по высшей, думает про аспирантуру, шапку не носит. Просил передать привет.

— Привет в феврале без шапки. — Она поставила точку в тетради с нажимом. — Весь в тебя: главное решает правильно, мелочи — как попало. Ужин на плите.

Я ел и смотрел, как она работает. В воскресенье к нам ехала комиссия с довеском из обкома, где-то заводилась тихая бумага с моей фамилией, а на кухне пахло гречкой, и красная ручка ходила по чужим ошибкам ровно, как сеялка. Это и была расстановка сил, в которой я собирался воевать дальше.

Воскресенье начиналось раньше, чем я планировал. Я был не против.

Чёрная «Волга» и серый министерский «рафик» вошли в деревню в девять сорок. Кузьмичова оттепель запаздывала на сутки: дорогу от ворот до цеха Андрей с вечера посыпал песком, и песок держал. Я встречал у правления. Вышли четверо.

Трое были министерские. Старший — Севастьянов, лет шестидесяти, тяжёлое пальто, портфель с двумя замками. Второй — технолог, женщина в очках, фамилия Крамаренко. Третий — молодой, с фотоаппаратом в чехле, инспектор по реестру. Четвёртым из «Волги» вышел Лысенко. Молодой зам держался позади министерских, здоровался последним. Папки при нём не было. При нём был блокнот.

— Дорохов. — Севастьянов руку пожал коротко, по-рабочему. — Порядок такой: сегодня цех и производство. Завтра документы. Послезавтра — итоговая беседа и акт. Возражения?

— Возражений нет. Начнём с цеха?

— С весовой, — сказал Севастьянов. — Цех мне покажут. А весовую я выбираю сам.

Это была проверка с первого шага: показывают всегда лучшее, выбирают — что придётся. Мы пошли на весовую. Там Севастьянов молча смотрел, как принимают молоко с утренней дойки, попросил журнал, сверил две строки с показаниями весов. Сошлось. Спросил, кто заполняет. Ему показали. Приёмщица не дрогнула. Хорошо держалась деревня в это утро.

Крамаренко тем временем ушла в цех без сопровождения — и это тоже была проверка. Антонина потом рассказывала: вошла, остановилась у мойки, провела пальцем по внутреннему шву бидона. Сухо. Спросила температуру воды. Получила ответ. Записала. Потом постояла у окна. Окно в цеху моют по средам. Была среда чужая — мыли во вторник, к приезду. Но Крамаренко об этом знать было неоткуда.

Инспектор с фотоаппаратом снимал: цех снаружи, цех внутри, стеллажи, доску с графиком. Перед доской он задержался. График у нас настоящий, затёртый, с карандашными правками. Такое не нарисуешь к приезду. Это он, судя по лицу, понял тоже.

В сыроварне Бэла раскладывала документы, как сапёр инструменты: журналы по чанам, температурные листы, график поверки. Севастьянов слушал её десять минут не перебивая, потом спросил то, чего не было в бумагах:

— Рецептура ваша семейная. А если завтра вы заболели — линия встала?

— Не встала. — Бэла достала из портфеля тонкую папку. — Технологические карты, по операциям. По ним Антонина Григорьевна в январе варила без меня шесть дней. Выход и качество — вот листы за те дни, можете сверить с журналом продаж.

— Сверю, — пообещал Севастьянов и сверил, прямо там, стоя, по трём датам.

Лысенко ходил за комиссией и писал. Он не задал ни одного вопроса до обеда. За обедом — кормили в столовой, без скатертей-самобранок, щи и котлеты, как в будний день, — он спросил единственное:

— А почему столовая у вас обычная? К комиссиям обычно готовят.

— К комиссиям мы готовим документы, — сказал я. — Кормим как себя.

Севастьянов на это поднял глаза от тарелки, посмотрел на меня две секунды и продолжил есть. Перевод его взгляда я бы записал так: ответ принят, фасон отмечен, продолжайте.

К концу дня дошли до холодильной установки. Севастьянов остановился у шильдика, прочитал номер, открыл свой портфель с двумя замками.

— Балансовая принадлежность?

— В стадии переоформления. — Бэла подала папку: письмо, объяснительная, опись. — Запрошено в декабре, повторно — позавчера, копия уведомления приложена.

Севастьянов прочитал письмо. Потом объяснительную. Потом — мне показалось, с удовольствием — перечитал последний абзац.

— Честная бумага, — сказал он. — Редкость. Обычно мне рисуют акт задним числом, и я делаю вид, что не вижу. Запишем: вопрос на контроле организации.

Лысенко записал и это.

В творожном Крамаренко устроила Антонине экзамен по закваскам. Антонина отвечала так, как отвечает человек, который двадцать лет делал и три месяца назад научился объяснять, что делает: сначала коротко и правильно, потом, если переспрашивали, — раздражённо и ещё правильнее. На пятой минуте Крамаренко сняла очки.

— У вас выход творога выше нормативного на шесть процентов. Я обязана спросить, за счёт чего.