— До встречи, Дорохов.

Апрель в Курской области приходит не сразу. Конец марта — это ещё не весна, это разрешение на весну: снег осел, в полях открылись чёрные пятна пашни, по дороге от правления до фермы появилась первая колея, в которую можно угодить колесом. Утром лужи затягивает плёнкой; к обеду она ломается. Воздух сырой, ровный, без ветра; такой, что дышать легко, но за пазуху лезет холод.

Я был в правлении с восьми. На столе лежал десятипунктный план в раскрытом блокноте, рядом — пометки ручкой по ставропольской поездке: майские праздники, поезд через Курск с пересадкой, командировочное на двоих. Кравченко прислал телеграмму ещё в марте: «Ждём на майские. Татьяна уже составляет меню». Я перечитал её ещё раз и убрал в верхний ящик.

Артур молчал двадцать дней. Для другого это было бы затягивание; для Артура — нормальная скорость. Он сначала проверял решение на себе, потом на Бэле, потом ещё раз на реальности. Я не торопил. Когда человек переезжает в другую жизнь, спешка не помогает; помогает тишина с той стороны.

В половине одиннадцатого занесли почту. Газеты, два конверта, телеграмма от Тополева по семенному. Я разбирал стопку, когда дверь открылась без стука и в кабинет вошёл Лёха.

Он был без шапки. Куртка нараспашку. Лицо — белое, с теми лёгкими красными пятнами на скулах, какие бывают у деревенского мужика, который последние полчаса бежал.

— Павел Васильевич, — он остановился у двери, не входя дальше двух шагов.

— Ну, — отозвался я и отложил почту в сторону.

— Машу повезли. Час назад. В райцентр.

Я закрыл блокнот и отодвинул его на угол стола.

— Сама шла или уже плохо ей было?

— Сама. Воды отошли с утра, мы ждали, она сказала, нормально. Потом схватки. Я в ФАП, Варвара сразу в скорую. Скорая увезла, я за тобой.

— Сел, Лёш, — и я указал на стул у стола.

Он сел. Не на стул для посетителей, а на край моего стола, и тут же встал. Я указал ему на стул второй раз. Он сел туда, куда показано.

Я подвинул к нему графин с водой и стакан.

— Пей, — и я подвинул стакан ближе к нему.

Лёха налил, но не выпил. Стакан стоял у него в руках, и было видно, как пальцы дрожат — не сильно, мелко, как у человека, который трое суток не спал и сейчас собирается не спать ещё трое.

— Павел Васильич. Я не знаю, что делать.

— Ничего сейчас не надо. Поедешь к ней. Один поедешь или с матерью?

— Один, — ответил он, как через силу. — Мать в Залесье, ей пешком два часа. Не успеет.

— Ясно. УАЗик возьмёшь — ключи у дежурного, я скажу выдать. По дороге заедешь к Зинаиде Фёдоровне, передашь от меня: вечером я её привезу к тебе в больницу. Понял?

Он смотрел на меня, не понимая.

— А Зинаиду, Павел Васильич, зачем?

— Затем, что ты в коридоре сидеть будешь. Один. До утра, может быть. Я тебя одного не оставлю.

Лёха не ответил, только поставил стакан, встал, дошёл до двери и обернулся, держась за косяк.

— Павел Васильич. А если…

— Лёх. Пока «если» нет. Есть Маша в роддоме, ребёнок на подходе, Варвара по своим каналам уже всех в больнице предупредила. В деревне тоже узнают раньше, чем ты до райцентра доедешь. Ты к ней. Я следом.

Он закрыл дверь с той осторожностью, с какой закрывают её больные люди, чтобы не разбудить спящих.

Я постоял у окна. На площади перед правлением стояла «Волга» с закрытыми дверями — водитель обедал у себя. Из трубы ремонтных мастерских шёл ровный, серый дым. У школьного забора кто-то из старших мальчишек гонял доской лужу, расплёскивая её на сапоги младшим, и младшие визжали так, как визжат только в апреле, когда первый раз без варежек.

Я снял трубку и набрал ферму.

— Антонина Андреевна. У Фроловых в работе. Машу час назад в роддом.

— Ну, наконец-то, — отозвалась Антонина с той своей особенной интонацией, в которой и облегчение, и расчёт сразу. — Нужно что от меня?

— Творог. Если есть свежий, банку отложи. Передам с Зинаидой Фёдоровной вечером. И Семёнычу скажи: пусть зайдёт к Лёхе по дороге, по-простому. Не как ветеринар. Как сосед.

— Поняла, Павел Васильевич, всё сделаю.

Я положил трубку и вернулся к стопке почты. Газеты пришлось отложить — новости из них меня сегодня всё равно не достигали. Снаружи пацаны по-прежнему бесились над лужей. В годовом плане этого пункта не было. В бухгалтерских ведомостях тоже. А по факту именно такие события и держали деревню крепче любого хозрасчёта.

Я закрыл блокнот и пошёл за Зинаидой Фёдоровной.

Она сидела у себя в бухгалтерии — сухая прямая фигура за столом, заваленным ведомостями. Я постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Зинаида Фёдоровна подняла на меня глаза поверх очков, и по тому, как она их подняла, я понял: Лёха уже заезжал, и она знает.

— Павел Васильевич. Я готова. Сумка собрана с обеда.

— Тогда поехали. К семи будем там.

Она встала, открыла нижний ящик стола, достала плотную сумку — судя по объёму, в ней лежало гораздо больше, чем нужно человеку на одну ночь, — и пошла к двери, не оглядываясь, как ходит человек, который проделывал этот путь много раз и знает, что ничего лишнего на столе не оставил.

В машину я посадил Зинаиду Фёдоровну на переднее сиденье, потому что сзади было холоднее. Машину взял служебную, водителя отпустил — он только утром после смены, тащить его в ночную поездку смысла не было. Мы выехали из правления в начале шестого. Дорога стояла мокрая, в лужах отражалось низкое серое небо.

В райцентре больница стоит в тупике улицы Советской — за рынком, между военкоматом и старой пожарной частью. Двухэтажная, кирпичная; краска на наличниках облезла ещё лет пять назад и с тех пор не обновлялась. Мы подъехали к семи вечера. Снег у крыльца уже стаял, открылся бурый газон с прошлогодними листьями и втоптанным окурком от ЛОРа.

Зинаида Фёдоровна вышла из машины с термосом и плотным свёртком; в свёртке угадывался пирог, пелёнки и ещё что-то, чего я не разглядел. Свёрток был перевязан куском бинта. Бинт у неё всегда был с собой, зачем — она никогда не объясняла.

В коридоре второго этажа пахло хлоркой и чем-то ещё, тем особенным больничным запахом, который не выводится никаким проветриванием. Кафель на полу местами выбит. Под лампочкой в дальнем конце сидел Лёха: на жёсткой деревянной скамейке, локти на коленях, голова опущена. Он обернулся, увидел нас, попытался встать.

— Сиди, сиди, — Зинаида Фёдоровна подняла ладонь, чтобы он не вставал.

Она подошла к нему первой. Не обняла; она вообще никого не обнимала, кроме внуков. Поставила термос на скамейку, села рядом, свёрток положила на колени.

— Как Маша, Лёш? — она спросила это так, как спрашивают о погоде.

— В палате. Никого не пускают. Сестра выходила час назад, сказала, раскрытие идёт, — он отвечал, не поднимая головы.

— Это нормально. Пирог будешь?

— Не хочу, — Лёха покачал головой, не поднимая её.

— Тогда чай. Грибы вторично с холода — не пища, чай — нужен.

Она открутила термос. От него повалил пар, в коридоре он быстро рассеялся. Налила в крышку, протянула Лёхе. Лёха взял двумя руками, подержал, не пил.

Я сел напротив, на такую же скамейку. Лампочка под потолком жужжала тихо, на одной ровной ноте.

В дальнем конце коридора кто-то закричал — женский голос, протяжный, ровный, без слов. Лёха вздрогнул всем телом, разом, как от удара по плечу.

— Это не Маша, — Зинаида Фёдоровна произнесла это спокойно, без интонации. — Это с другой палаты. У Маши голос другой.

— А вы откуда, — он начал и не закончил вопрос.

— Я сегодня уже прислушивалась, пока тебя не было. Лёш. Пей чай.

Он отпил. Я смотрел на них с трёх метров. Зинаида Фёдоровна сидела очень прямо, руки на коленях, очки чуть сползли — она поправила их одним движением. Канцелярит, которым она говорит на работе, исчез из её речи полностью; голос остался тем же сухим, точным, профессионально немногословным, но из этого голоса ушла всякая дистанция.