— Есть.

К ужину Бэла встала. Я зашёл с поля в шесть; Артур всё ещё ходил со мной, мы с фермы перешли на склады, оттуда в магазин, оттуда вернулись в правление, где Артур пролистал книги по поставкам и за час задал больше профессиональных вопросов, чем у меня бывает на квартальной проверке. К пяти у него стали уставать ботинки, и я отвёл его домой.

Дома пахло жареным луком и пирожками. Валентина с Бэлой стояли у плиты: Бэла в фартуке Валентины (в красную клеточку, с прожжённым углом), Валентина рядом, с миской теста. Тесто белое, мягкое; Бэла ладонями опускала шарики в муку, выкладывала на доску.

— Хлеб? — спросил я.

— Лепёшки. — Бэла сосредоточенно отламывала от теста очередной шарик. — Армянские. К Валиному борщу.

Валентина обернулась. Раскрасневшаяся, с прядью волос над лбом.

— Паш, мой руки. Артур — туда же. И позови Катю — она с подружкой во дворе. Скажи, что ужин.

Я вышел во двор, позвал Катю. Она пришла — в куртке, с холодными щеками, с книгой под мышкой (Грин, «Бегущая по волнам», её сегодняшнее литкружковое). Бэлу впервые увидела в сенях, остановилась, поздоровалась тихо, прошла в комнату.

Сели за стол вчетвером: Валентина, я, Артур, Бэла. Катя села позже, у неё своя процедура: вымыть руки, переодеться, причесаться, и только после, за стол. Борщ Валентина варила с утра, отстоявшийся; сметаны положила Артуру и Бэле сама, не спрашивая. Лепёшки лежали на полотенце посередине, тёплые. Каравай резала тонкими кусками, у Валентины это был жест почти ритуальный.

После борща Валентина с Катей унесли тарелки. Бэла поднялась, чтобы помочь; Валентина усадила её обратно, «вы гостья, и сегодня я не уступаю». Бэла улыбнулась. Они с Катей ушли на кухню; через дверь было слышно, как Валентина что-то спрашивает у Бэлы про Ереван и какие там школы.

Мы с Артуром остались за столом.

Я налил ему чай. Себе тоже. Поставил между нами тарелку с куском пирога: Валентина утром испекла, на всякий случай, к нашему позднему разговору.

— Дорохов.

— Да.

— Ты хочешь, чтобы я тебе работал.

Я не торопился отвечать. Не потому что искал слов; слов у меня было достаточно. Я искал, какие из них Артур услышит правильно.

— Я хочу, чтобы ты жил.

Кусок пирога в его пальцах остался нетронутым. Артур долго смотрел на скатерть.

— Это лозунг.

— Это правда.

— Дорохов. — Он положил пирог на тарелку. — Ты меня не уговаривал на вокзале и не уговариваешь сейчас. Это правильно. Только я тебе скажу так: ты меня всё равно зовёшь. Не словами, а тем, что я приехал и увидел. У тебя бухгалтер Зинаида Фёдоровна, у тебя бригадир Кузьмич, у тебя завфермой Антонина. У тебя в правлении пахнет работой, а не аппаратом. Это соблазн.

— Не соблазн. Возможность.

— Возможность для тебя, ты их сюда привёл. А для меня соблазн, потому что я привык, что таких людей вокруг меня нет.

— Артур.

— Да.

— Я тебе должность под меня не предлагаю. Формально назовём как угодно — хоть консультант, хоть никак. Смысл один: ты рядом, но не подо мной. Ездишь, как тебе нужно. Кабинет в правлении найдём; комната для Бэлы — где ей дышится. Это не вакансия. Это под тебя.

— А если я приеду — и не справлюсь.

— Не справишься чего.

— Жить здесь. Я в деревне был два раза в жизни — у бабки в Армении в детстве и в командировке в Тамбовскую область в семьдесят шестом. Москва — мой воздух. Я не знаю, как мне будет здесь к ноябрю.

— Узнаешь к ноябрю.

— А Бэла.

— Бэла, — отозвался я ровно, — лучше тебя знает, как ей будет. Спроси у неё.

Артур не ответил. Смотрел на тарелку, на нетронутый кусок пирога; за дверью на кухне Валентина рассмеялась чему-то, что сказала Бэла.

— Дорохов. — Он поднял глаза. — Ты понимаешь, чего ты от меня просишь.

— Понимаю.

— Я бросаю отдел, в котором меня держали девятнадцать лет.

— Тебя не держали девятнадцать лет. Тебя девятнадцать лет туда возвращали. А полгода назад выкинули.

— Не выкинули. Понизили.

— Артур. Не для меня, для себя скажи правду. Из этого понижения наверх дороги нет.

Он отозвался не сразу. Помешал ложкой чай, хотя сахар в нём растворился ещё пять минут назад.

— Дорохов, — выговорил он наконец. — Ты прав. Только мне это услышать было нужно от тебя, а не от себя. С собой я об этом уже год говорю.

— Я знаю.

— Откуда.

— Я тебя девять лет знаю.

Он усмехнулся. Не тёпло, устало, на одну секунду. Потом отпил чая.

— Я подумаю, — произнёс он. — Две недели.

— Подумай.

— Дорохов. Если я скажу да, ты меня не пожалеешь.

— Я и сейчас не жалею.

На кухне зазвенел чайник: Валентина или Бэла поставили новый. Артур обернул голову на звук. Лицо у него было такое, как у человека, который делает шаг через порог и одновременно ещё его не сделал. Я знал это лицо: оно бывает у людей, переезжающих не в другой город, а в другую жизнь, и я видел его в зеркале. Только не у себя в восемьдесят четвёртом, а намного раньше и далеко отсюда.

Я ничего не добавил. Чай в наших чашках остыл.

Утром я вёз Артура в Курск. У него там были дела на день: банк, пара кабинетов, какие-то его старые завязки. Бэла оставалась у нас до вечера; таскать её по вокзалам и кабинетам было незачем. Вечером Валентина привезёт её прямо к московскому, и они с Артуром уедут в Москву вместе.

Это решение приняли вечером, тихо, без меня. Я узнал утром, когда Бэла вышла к завтраку без шали, в одном платье, с прибранными волосами; Валентина накрывала ей у окна. Артур уже был в пальто.

— Дорохов. Бэла полежит у вас. Вечером Валентина её привезёт к поезду.

— Хорошо.

— Я её таскать по Курску не хочу. У меня там на день — банк, два кабинета. Закрою и встречу её на вокзале.

— Понял.

Я не уточнил у Бэлы, согласна ли она. У неё было лицо человека, который ничего не объясняет: она хотела ещё посидеть в этом доме. Валентина у плиты глянула на меня, у неё свой телеграф, я уже говорил; на этот раз он передавал «не вмешивайся, я поняла».

Завтрак был короткий. Бэла ела медленно, отламывая хлеб, она теперь ела медленно всегда, это осталось после больницы, и за это время каждый кусок становился вкуснее, чем был. Артур пил чай стоя, не садился.

В девять я вышел с ним к «Волге». Машину к дому подал сам, снова без водителя. Лёша болел, и я понял, что и завтра поведу сам. У меня это вдруг стало знаком: Курск, Рассвет и обратно, мой маршрут, не Лёшин.

Артур поставил чемодан в багажник. Один большой; маленький, Бэлин, остался в доме.

Я обернулся к крыльцу.

Бэла стояла на верхней ступеньке, у перил. Без шали, в одной кофте; ей было холодно, но она не уходила. Валентина у двери рядом, с её шалью в руках; держала, не накидывала; ждала, пока Бэла обернётся. Между ними было расстояние в полшага. И между ними был ещё один разговор, не вполне законченный.

Они переглянулись. Не больше; это всё, что я заметил.

Артур пошёл к крыльцу. Поднялся, обнял Бэлу: коротко, обеими руками, головой к её виску. Произнёс ей одно слово по-армянски, тихо. Бэла ответила, тоже одно слово, тоже по-армянски. Я не стал прислушиваться, поскольку эти слова в нашем доме никому не предназначались.

Артур спустился. Подошёл ко мне. Протянул руку.

— Дорохов.

— Артур.

— Спасибо твоей жене.

— Скажу.

— И за всё.

— Не за что.

Он обернулся ещё раз, не к крыльцу, в другую сторону. На восточный край деревни, туда, где за крышами стоял коровник. Стоял, глядел секунд пять. Лицо у него было такое же, как вчера за столом, когда зазвенел чайник.

Потом сел в «Волгу» с моей стороны, на пассажирское, впервые сел не сзади, как полагается гостю, а вперёд, как местный. Может быть, вышло случайно. Может быть, нет.

Я завёл машину.

Бэла на крыльце уже была в шали: Валентина накрыла ей плечи. Кофту Бэла оставила на себе; шаль приняла. Кисти на перилах оставались белыми от холода, длинные.

Артур опустил стекло.