Утро началось с того, что Рута разбудила меня раньше петуха. — Вставай, — прошептала она, тряся меня за плечо. — Ты обещала. Я села на кровати, пытаясь разлепить глаза. За окном только-только начинало сереть, и наш золотистый горлопан ещё не подавал голоса. Рута стояла рядом, уже полностью одетая, с корзиной в одной руке и маленьким ножом в другой. — Обещала что? — пробормотала я, хотя прекрасно помнила. — Показать новые травы. Ты в прошлом году говорила, что в столице узнала много новых растений. Я ждала целый год, Верба. Целый год! Я вздохнула и спустила ноги с кровати. Спорить с Рутой в вопросах трав было бесполезно. Она теперь вела школу, учила детей грамоте и заодно собирала и продавала травы — её сборы покупали даже в Тархове. И её интерес к новым знаниям был ненасытным.— Ладно, — сказала я, натягивая сапоги. — Дай хоть хлеба кусок взять. — Я уже взяла, — она протянула мне краюху, завёрнутую в чистую тряпицу. — И сыр. И воду. Пошли, пока солнце не встало. Лес встретил нас прохладой и влажным запахом мха. Солнце ещё не поднялось над кронами, и трава была серебристой от росы. Я шла босиком — после городских мостовых и академических полов земля казалась особенно живой, тёплой, родной. Рута шагала рядом, и её глаза горели тем самым знакомым мне огнём, который бывает только у тех, кто по-настоящему любит своё дело. — Смотри, — я остановилась у замшелого пня и показала на маленькое растение с мелкими сиреневыми цветками. — Это дикий тимьян. Он здесь не рос раньше, но я заметила его в прошлый приезд. Помогает от кашля, заваривать с мятой. — Дикий тимьян, — повторила Рута, доставая из корзины берестяной лист и уголёк. Она всегда носила их с собой — привычка, оставшаяся с тех времён, когда мы делали её первый травник. — А где именно ты его нашла?— У старой ели, в низине. Там влажно, и он любит тень. Она быстро записала что-то корявым, но разборчивым почерком и сунула лист обратно в корзину. Мы пошли дальше, и я показывала ей травы, которые узнала в столице: кровохлёбку, что помогает при ранах, зверобой — тот самый, что мы собирали в Ольховке, но здесь он рос гуще и пах сильнее. Рута слушала, записывала, срывала по листочку для своего бесконечного травника. Но чем дальше мы уходили в чащу, тем тревожнее мне становилось. Лес был не таким, как раньше. Я помнила его живым, звонким, полным птичьих голосов и звериных следов. А теперь что-то изменилось. Слишком много сухостоя. Слишком тихо. Я остановилась и положила ладонь на ствол старой сосны. — Что случилось? — спросила Рута, заметив моё лицо. — Лес болеет, — ответила я, прикрывая глаза. Дерево под моей ладонью было тёплым, но каким-то усталым. — Здесь гнилушки. И сухостой копится. И животные... они жалуются. Я слышу их. — Ты можешь помочь? — Могу, — я открыла глаза. — Но не сегодня. Сегодня мы собираем травы. А завтра я вернусь сюда и займусь лечением. Тут много работы. Мы продолжили путь, но теперь я смотрела на лес иначе — не как на место для прогулок, а как на пациента. Я отмечала про себя больные деревья, засохшие ветви, места, где земля была слишком сырой или слишком сухой. Рута, кажется, тоже заметила мою озабоченность и больше не отвлекала меня вопросами — только тихо шла рядом и записывала травы.Когда мы вернулись домой с полными корзинами, солнце уже поднялось высоко. Рута тут же уселась на крыльце раскладывать добычу, а я направилась к колодцу. У колодца меня уже ждали. Ивен стоял, скрестив руки на груди, и вид у него был мрачнее тучи. Рядом переминался с ноги на ногу Тим, держа в руках ведро с мутной, желтоватой водой. — Речка засыпалась, — сказал Ивен вместо приветствия. Я вытерла лицо рукавом и посмотрела на ведро. — В каком смысле — засыпалась? — В прямом. Весной, когда снег таял, берег осыпался. Помнишь тот оползень у старой ивы? Ну вот. Земля поползла, и теперь половина русла забита глиной и песком. Вода еле течёт, а та, что течёт, — сам видишь какая. Ни стирать, ни пить. — Рыба уходит, — добавил Тим с потерянным видом. — Вчера три часа просидел — почти ничего не поймал. Вода мутная, рыбе нечем дышать.Я заглянула в ведро. Вода была коричневатой, и на дне оседал мелкий песок. Плохо. Речка была для деревни всем: из неё брали воду для полива, для скотины, для стирки. Если она обмелела, нужно было что-то делать срочно. — Пошли посмотрим, — сказала я. Мы втроём отправились вверх по течению. Дорога заняла около часа, и чем дальше мы шли, тем хуже выглядела река. В одном месте русло оказалось почти полностью перекрыто — оползень снёс часть берега, и теперь там лежала гора глины, песка и камней. Речка пыталась пробиться сквозь неё, но у неё не хватало сил, и вода уходила вбок, разливаясь по низине и образуя болотце. — Если не расчистить, к середине лета совсем пересохнет, — сказал Ивен. — Русло вон уже куда уходит. Если вода найдёт новый путь, она всю низину затопит, а старое русло останется сухим. Я сняла сапоги, закатала штаны повыше и встала босиком в холодную, мутную воду. Дно было илистым, скользким, и я чувствовала, как вода пытается обойти препятствие, как она ищет путь и не находит. Я закрыла глаза и положила ладони на воду. Дар отозвался сразу — не так, как с землёй, а иначе, мягче, текучее. Я попросила воду показать мне, где самое слабое место в завале, и она откликнулась — я почувствовала, как течение бьётся о камни, как песок осыпается под напором. А потом я позвала землю — и корни деревьев, которые держали берег, начали медленно сдвигаться, освобождая проход. Глина поползла, камни зашевелились, песок заструился вниз по течению.Через полчаса завал начал расползаться. Сначала появилась небольшая промоина, потом она расширилась, и речка хлынула в неё, как освобождённый зверь. Вода потемнела, забурлила, понесла с собой песок и глину, и через несколько минут русло было свободно. Река текла — чистая, быстрая, живая. — Ты её починила, — сказал Ивен, и в его голосе прозвучало благоговение. — Я ей помогла, — поправила я. — Она сама знала, куда течь. Просто ей нужно было немного расчистить дорогу. Тим уже стоял по колено в воде и, заглядывая в глубину, сообщил, что видит мальков. — Завтра пойду рыбачить! — объявил он. — Вот теперь точно будет улов. — Хорошо бы, — улыбнулась я.На следующий день я, как и обещала себе, вернулась в лес. Солнце ещё не поднялось высоко, и в чаще было прохладно и тихо. Я вошла под сень деревьев босиком, чувствуя, как земля отзывается на мои шаги. У старого дуба я остановилась и положила ладонь на его кору. Лес рассказывал мне о своих бедах. Гнилушки расползались по западной части чащи, сухостой копился, и одной искры хватило бы для пожара. Животные болели: у оленей была слабость в ногах, у кабанов — кожная хворь. Всё это были не смертельные недуги, но вместе они ослабляли лес. Я пошла вглубь, туда, где пахло особенно сыро и затхло. Здесь, в низине, росли старые ели, и на их стволах я увидела серые, мокрые пятна, похожие на плесень. Я опустилась на колени, положила ладони на ближайшее дерево и прикрыла глаза. Работа с деревьями всегда была для меня особенной. Они не отвечали словами — они передавали образы, чувства, память. Эта ель была стара и устала. Грибок высасывал из неё силы, и она медленно умирала. Я влила в неё дар — тепло, свет, жизнь. Грибок сопротивлялся, но отступал. Через час пятна на коре побледнели, а дерево словно вздохнуло — глубоко, облегчённо. Я почувствовала его благодарность — тёплую, медленную, как течение древесного сока. Я обошла низину, касаясь каждого больного ствола. К вечеру вся западная часть леса была очищена. Я стояла, опираясь на палку, и чувствовала, как ноги гудят от усталости, а голова кружится. Но лес был благодарен. Я чувствовала это каждой клеткой — тёплое, спокойное чувство, которое исходило от деревьев, от земли, от самой чащи.— Ты себя загнала, — тихо сказала Бриония, сидевшая у меня на плече. — Я в порядке. — Ты бледная. — Это от усталости. Пройдёт. Фея ничего не сказала, только вздохнула. Мы пошли обратно, и всю дорогу я слушала, как лес оживает. Птицы пели громче, где-то далеко стучал дятел, а у ручья, который теперь снова тёк свободно, послышался плеск — кажется, туда уже вернулась рыба. Дома меня ждал конверт. Плотная бумага, гербовая печать — письмо от графа Лейнхарта. Он приглашал меня в усадьбу «для беседы и прогулки по саду». Я улыбнулась, узнав его аккуратный почерк, и на следующее утро велела запрягать карету. Усадьба встретила меня знакомым запахом роз и свежескошенной травы. Граф ждал на крыльце, опираясь на трость, и, увидев меня, широко улыбнулся. — Леди Верба! Проходите, проходите. Я подумал, что нам стоит поговорить не в деревенском доме, а здесь, где потише.Мы прошли в сад. Тот самый сад, который я когда-то разбивала для графини. Я помнила его молодым, только что засаженным: робкие кустики роз, тонкие веточки барбариса, хрупкие ирисы. Теперь он разросся, стал пышным, но я сразу заметила, что кое-где розы загущены, а на старой жимолости появились сухие плети. — Сад хорош, — сказала я, оглядываясь, — но ему нужна рука. Можно? — Конечно, — кивнул граф. — Ты здесь хозяйка не меньше моего. Я сняла перчатки и прошлась вдоль клумб. Тронула увядший бутон — и он на глазах налился цветом, раскрылся, брызнул ароматом. Обрезала сухие ветки жимолости, и лоза тут же выпустила свежие побеги. Провела ладонью над чахлым кустом — и он зазеленел, потянулся к солнцу. Это не было утомительной работой, как с лесом: сад был живым, просто немного запущенным. Ему нужна была капля внимания, и я дала её. Граф смотрел молча, а потом тихо сказал: — Ты стала очень сильной, Верба. Когда-то ты только начинала, а теперь... — Три года прошло, — ответила я, не оборачиваясь. — Три года, — задумчиво повторил он. — И целая жизнь.Потом мы сидели в беседке, увитой виноградом. Слуга принёс чай и лёгкое печенье. Граф какое-то время молчал, глядя на оживший сад, а потом заговорил — не о землях, а о своём. О том, как принял новое назначение, как увидел южные поля и понял, что это его шанс начать всё заново. — Знаешь, — сказал он, помешивая чай, — когда король вызвал меня и объявил, что Ольховка отходит тебе, я сперва растерялся. А потом он предложил земли на юге. Я поехал посмотреть... и это чернозём, Верба. Настоящий. Я теперь виноградом занялся. Думаю, через пару лет будет своё вино. — Я рада за вас, — искренне сказала я. — И я за тебя рад. Ты сделала для этой деревни то, чего я не смог. И я нисколько не в обиде. Наоборот, я горд, что когда-то дал тебе поле под свёклу. Мы ещё долго сидели и разговаривали — о прошлом, о будущем, о саде, который снова цвёл. А когда я вернулась домой, солнце уже клонилось к закату. На душе было спокойно. Всё вставало на свои места.