Проекты закона мне возил Корытин — все три редакции, по мере хождения, с пометками, чья рука где чувствуется. По его чтению выходило, что битва идёт между «разрешить и обложить» и «разрешить и не заметить», и победит, скорее всего, первая школа, потому что у второй нет людей в финансовых органах. Я читал проекты вечерами, как когда-то читал закон о госпредприятии, и пометки мои на полях становились всё короче: к третьей редакции я уже не анализировал — я сверял с тем, что помнил, и память сходилась с проектом в восьми пунктах из десяти. Оставшиеся два я выписал отдельно и заложил в документы запасными формулировками. Если и они сойдутся — наша артель встретит май восемьдесят восьмого года самым подготовленным хозяйством страны, о чём не будет знать никто, кроме четверых.

Той же осенью прошла отчётная сессия облсовета — моя вторая, уже без телевидения и без новизны: рабочая, с прениями по бюджету. Я выступил один раз, по сельскому здравоохранению, с вериным списком укладки в качестве приложения — и комиссия облздрава, к моему сдержанному изумлению, приняла программу «сестринских постов» по кустовому принципу для трёх районов, в порядке эксперимента. Вера, узнав, отозвалась в своём жанре: «Эксперимент — это когда боятся сказать „давно пора“». Но списки для трёх районов села составлять в тот же вечер.

Зинаида Фёдоровна, единственная, спросила однажды напрямую — без обиняков, по-стариковски:

— Павел Васильевич, я сорок лет учёт веду. То, что мы сейчас делаем, делают перед большой проверкой или перед большой бедой. Вы которую ждёте?

— Обе, Зинаида Фёдоровна. Порядок их прихода не знаю, — соврал я ровно наполовину. — Знаю, что обе примут наш учёт как личное оскорбление. Хочу посмотреть на их лица.

Она усмотрела в этом профессиональный вызов и работала после этого, по-моему, с удовольствием.

Дома эти осенние недели жили своим новым распорядком большого дома. По средам и воскресеньям — Катя: голос из Воронежа креп с каждым звонком, в нём появились незнакомые словечки, имена подруг и преподавателей, целый мир, который мы с Валентиной осваивали заочно, как географию чужой страны. Мишка заселился в свою комнату при мастерской в конце октября — с матрасом, паяльником и трофейной банкой кофе — и приходил ужинать по вторникам и пятницам, твёрдо, как по графику, в чём я подозревал материнскую дипломатию. Валентина осваивала науку готовить праздники — своё летнее слово она держала: к ноябрьским заранее списалась с обоими детьми, спланировала меню на полный состав и объявила мне, что «большой дом — это дом, который умеет собираться». Я не возражал. Я вообще заметил, что возражать ей в эту осень не хочется ни по одному пункту.

А двенадцатого октября, в понедельник, Дымов позвонил вне своего обычного расписания — с утра, до девяти, что у него означало степень срочности выше средней.

— Павел Васильевич, новость из разряда «вы были правы, но радости мало». В обком поступила записка. Из Брянской области, по партийной линии, через орготдел ЦК — то есть официально, с регистрацией, не анонимка. Называется «О необходимости изучения опыта и практики артельных хозяйств в свете задач укрепления социалистической законности». Одиннадцать страниц. Я читал. Написано грамотно, со ссылками на прессу — и на «Кормушку», и, что любопытно, на «Хозяев»: дескать, даже центральная печать отмечает особый размах. Фамилий — ни одной. Адресов — ни одного. Но из одиннадцати страниц девять написаны человеком, который знает структуру вашей артели изнутри: цены, паи, договорную схему с колхозом. По состоянию на конец восемьдесят шестого года.

— Подпись.

— Подпись стоит «группа коммунистов». Но сопроводительное письмо от Брянского обкома подписано заведующим орготделом, а в листе согласования, — Дымов сделал паузу, и я услышал, как он переворачивает страницу, — в листе согласования среди готовивших значится инструктор райкома Семихин А. И.

Вот и вышел из тени человек с тяжёлыми часами. Не статьёй, не доносом — запиской «о необходимости изучения», самым безопасным жанром аппаратной войны: предложить изучить — это не обвинить, это проявить принципиальность. Отказать в изучении нельзя — время гласности. Согласиться — значит запустить комиссию, которая поедет «изучать» с заранее собранной фактурой конца восемьдесят шестого года.

И жанр, и момент были выбраны грамотно, отдадим должное. Записка легла в обком через две недели после нашего семинара — то есть после того, как «изучение опыта» прозвучало из уст самого облисполкома: Семихин разворачивал наше же оружие, наши же слова, только остриём обратно. Изучали? Прекрасно. Давайте изучать глубже — «в свете задач укрепления законности». И фактура конца восемьдесят шестого была выбрана не по бедности: именно тогда, до регистрации в союзном реестре, до министерского акта, до публикации отчётности, наша документальная оборона была на полштыка мельче нынешней. Бить решили в самое старое место кладки. Значит, изнутри постройки её с тех пор не видели. Это, среди прочего, была хорошая новость: год работы «в совершенном виде» противник в своей картотеке не имел.

— Фактура по восемьдесят шестой год, говорите. А по восемьдесят седьмому у них, выходит, ничего?

— По восемьдесят седьмому у них областные сводки и ваша публикация в «Заре». То есть — ваша версия событий, проверенная райфинотделом. — В голосе Дымова послышалось что-то почти похожее на удовольствие. — Занятно выходит, Павел Васильевич: вы свою оборону опубликовали раньше, чем по вам выстрелили. Я такое в аппаратных делах видел дважды за жизнь, и оба раза это делали люди, которым потом завидовал.

— Что Стрельников?

— Стрельников расписал записку Лысенко с резолюцией «рассмотреть в установленном порядке». Это самая холодная из возможных резолюций — без сроков и без оргвыводов. Но не рассмотреть совсем он не может: бумага зарегистрирована в ЦК. — Дымов помолчал. — Думаю, до Нового года будет тихо: конец года, отчёты, не до того. А в начале восемьдесят восьмого ждите движения. У вас есть месяца три, Павел Васильевич.

Я опустил трубку на рычаг и посмотрел в окно. За окном стоял октябрь — ясный, сухой, с убранными полями и спокойным дымом над крышами. Деревня жила своим обыкновенным понедельником: у мастерской Лёха гонял двигатель, от школы шла стайка первоклассников, у магазина разгружали хлеб. И я отметил, что новость, от которой год назад у меня свело бы плечи, сегодня легла в голову ровно, как входящая в журнал регистрации: номер, дата, содержание, срок исполнения. Сто свидетелей разъехались по шести областям и помнили то, что видели. Документы лежали в трёх вариантах соответствия, и четыре описи отделяли нас от фактуры противника. Зерно — все тридцать четыре центнера с гектара — лежало в закромах, не на знамени. Оборона, которую мы строили с февраля, оказалась построена в срок — на полштыка раньше, чем по нам решили ударить.

Вечером я собрал малый круг — Зинаиду Фёдоровну, Мишку, по телефону Артура — и сказал каждому одно и то же, без драматизации: с января возможна комиссия, готовность по документам — к Новому году, работаем как работали. Зинаида Фёдоровна выслушала и спросила только: «По какой год фактура у… интересующихся?» По восемьдесят шестой, сказал я. Она позволила себе то, что позволяла раз в пятилетку, — улыбку в одну восьмую: «Тогда им будет любопытно. У нас с тех пор четыре описи сменилось». Артур в трубке помолчал и подвёл итог по-своему: «Год назад от такой новости я бы ночь не спал. А сейчас послушал — и знаешь, Дорохов, чего хочу? Чаю хочу. Это ты нас так выучил или мы сами?» Я сказал, что не знаю. И простился раньше, чем захотелось ответить красиво.

Я открыл блокнот и записал: «12.10. Семихин — записка через Брянск, фактура конца 86-го. Резолюция холодная. Три месяца. Время глагола: успели — почти всё уже 'сделано»«. Подумал и добавил последнюю строку, спокойную, как метеопрогноз: 'Что ж. Изучайте».

Второго ноября страна села к телевизорам слушать доклад к семидесятилетию, и наша деревня села вместе со страной — кто дома, кто в клубе, где Мишка к юбилею наладил второй телевизор, списанный из школы и возвращённый им к жизни за два вечера.