Мы — будем.

И ещё — Хрящев. Маруся была права: Хрящев — наблюдает. Газ у «Рассвета» — а у «Зари коммунизма» — печки. Переработка у «Рассвета» — а у «Зари» — план на семьдесят восемь процентов. Делегации у «Рассвета» — а у «Зари» — молодёжь бежит. Каждый наш успех — его поражение. И он это чувствует.

Хрящев — не Фетисов. Фетисов — стратег, играет вдолгую. Хрящев — человек обиды. А обиженный человек — непредсказуем.

Ну да ладно. Пока — газ. Пока — победа.

Работаем.

Геннадий Фёдорович Хрящев сидел за столом в кабинете правления колхоза «Заря коммунизма» и пил.

Не водку — коньяк. Бутылка стояла на столе, рядом с гранёным стаканом и пепельницей, полной окурков. Коньяк был дрянной — не армянский, как раньше, когда Фетисов привозил пятизвёздочный из обкомовского распределителя, а молдавский, три звезды, с привкусом карамели и отчаяния. Молдавский — потому что армянский больше не привозили. Потому что Фетисов больше не привозил.

Фетисов больше ничего не привозил.

За окном — июль. Жара. Двор «Зари коммунизма» — пустой. Раньше в июле здесь было шумно: тракторы, грузовики, люди. Теперь — тихо. Два трактора стояли у забора, один — без колеса, второй — без двигателя. Третий — работал, но третий не мог тянуть за всех. Грузовик — один, ГАЗ-51, который Хрящев называл «старик», потому что грузовик был старше некоторых колхозников.

Хрящев сделал глоток. Поставил стакан. Посмотрел на портрет на стене: Брежнев, при всех орденах, с тяжёлым подбородком и мутноватым взглядом. Брежнев смотрел мимо Хрящева — в стену, в никуда, как человек, которому всё давно безразлично. Хрящев понимал это чувство.

Семьдесят восемь процентов.

Вот что показал прошлый год. Семьдесят восемь процентов от плана по зерну. Было — восемьдесят два. А до Дорохова — девяносто. Не сто — девяносто: Хрящев никогда не выполнял план полностью, но умел это оформить так, что выглядело прилично. Приписки — аккуратные, маленькие, невидимые. Рогов из райпо — помогал: «левая» продукция шла через потребсоюз, списывалась, переписывалась, растворялась в отчётах. Система — работала двадцать лет. Не блестяще — но работала.

Теперь — не работала.

Теперь — рядом стоял «Рассвет». С тридцатью центнерами, двумя Знамёнами, докладом в обкоме и газификацией. Газификацией, мать его. Газ. Дорохову — газ, а «Заре» — печки с дровами и уголь по талонам.

Хрящев налил ещё. Выпил. Поставил стакан.

Молодёжь бежала. Это было хуже всего — хуже техники, хуже плана, хуже денег. Молодёжь — это руки. Без рук — ни посевная, ни уборочная, ни ферма. За последний год из «Зари» ушли шестеро: двое — в Курск, на завод; двое — к Дорохову (вот это было — как нож); один — в армию; один — просто уехал, никому не сказав куда. Осталось — сорок три двора. Из них двенадцать — пенсионеры. Работоспособных мужиков — двадцать семь. На тысячу восемьсот гектаров.

Хрящев помнил, как было: пятьдесят шесть дворов, сорок мужиков, Фетисов на связи, план — «нарисуем». Помнил, как Фетисов говорил: «Гена, ты — свой. Мы — свои. Дорохов — чужой. Разберёмся.» Фетисов говорил «разберёмся» — и Хрящев верил, потому что Фетисов был замзав обкома, а замзав обкома — это сила.

А потом Фетисов позвонил — в марте, после курского совещания — и сказал другое. Сказал голосом, который Хрящев слышал впервые — сухим, чужим, без «Гена»:

— Геннадий Фёдорович. Дорохов — под защитой области. Мельниченко его курирует лично. Я — больше тебе не помощь. Извини.

Не «Гена» — «Геннадий Фёдорович». Не «разберёмся» — «не помощь». Не «свой» — «извини».

Хрящев тогда положил трубку и просидел час, глядя в стену. Как парализованный.

С тех пор — три месяца. Три месяца — один. Без Фетисова. Без связей. Без защиты. С семьюдесятью восемью процентами, гнилой техникой и молодёжью, которая уходит.

Рогов пришёл в четверг.

Рогов — райпотребсоюз. Маленький, вёрткий, с бегающими глазами и привычкой потирать руки, словно постоянно мёрз. Раньше Рогов приходил уверенно — с портфелем, с бумагами, с деловым видом человека, который «решает». Теперь — пришёл по-другому. Тихо. Оглядываясь. Словно за ним следили.

— Гена, — сказал Рогов, садясь напротив, — разговор.

— Говори, — сказал Хрящев.

Рогов потёр руки.

— Гена, завязывай, — сказал он.

— С чем завязывай?

— Со всем. С приписками. С «левой» продукцией. С моими накладными. — Рогов наклонился ближе. — Времена не те, Гена. Раньше — кто проверял? Никто. А теперь — Дорохов. Рядом. С цифрами, с документами, с обкомом за спиной. На него равняются. На нас — смотрят.

— На нас всегда смотрели, — буркнул Хрящев.

— Не так. Раньше — смотрели и закрывали глаза. Теперь — сравнивают. «Вот 'Рассвет" — сто восемь процентов. Вот 'Заря" — семьдесят восемь. В чём разница?» А разница, Гена, — в том, что если копнут, то найдут. И не Дорохова найдут, а — нас.

Хрящев смотрел на Рогова. Маленький, трусливый, вечно потеющий. Двадцать лет — партнёр. Двадцать лет — «Гена, сделаем» и «Гена, оформим». Теперь — «Гена, завязывай».

— Уходишь? — спросил Хрящев.

Рогов не ответил. Потёр руки. Встал.

— Не ухожу. Но — тише. Тише, Гена. Пока — тише.

Ушёл. Дверь — закрыл аккуратно, без стука. Как уходят люди, которые не хотят, чтобы их слышали.

Хрящев сидел. Коньяк — допил. Бутылка — пустая. На столе — отчёт за полугодие, который нужно было сдать в пятницу. Цифры — страшные. Не потому что плохие (они были плохие), а потому что честные. Впервые за двадцать лет — без приписок. Потому что Рогов — «тише». Потому что некому рисовать.

Семьдесят восемь.

Хрящев встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор — пустой, жаркий, с трактором без колеса.

Тридцать лет он строил это хозяйство. Не строил — держал. Держал, как мог: связями, хитростью, приписками, Фетисовым. Не идеально — но держал. А теперь — рушится. И не потому что он стал хуже. Потому что рядом — кто-то стал лучше. И это — невыносимо.

Дорохов.

Хрящев вернулся к столу. Открыл ящик. Достал бумагу — чистую, линованную, из школьной тетрадки (даже бумага — и та закончилась, берёг последнюю). Взял ручку.

И начал писать.

Письмо заняло четыре дня.

Не потому что Хрящев был медленный — потому что письмо нужно было написать правильно. Не истерику, не крик — документ. Серьёзный, обстоятельный, с фактами. С «фактами».

'В Центральный Комитет КПСС.

От Хрящева Геннадия Фёдоровича, председателя колхоза 'Заря коммунизма", Сухоруковский район, Курская область, члена КПСС с 1944 года.

Уважаемые товарищи!

Считаю своим партийным долгом довести до вашего сведения факты, вызывающие серьёзную тревогу…'

Факты были следующие. Некоторые — настоящие. Некоторые — полуправда. Некоторые — вымысел.

Факт первый: «Председатель колхоза 'Рассвет" Дорохов П. В. систематически использует труд шабашных бригад из Молдавской ССР, оплачивая их из колхозных фондов в обход установленного порядка.» Правда — частично. Ион и молдаване действительно работали. Оплата — через договоры подряда, оформленные Ниной. Законно. Но — если не знать деталей — звучит подозрительно.

Факт второй: «Дорохов организовал при колхозе переработку молочной продукции с реализацией на колхозном рынке по спекулятивным ценам, что фактически является частнопредпринимательской деятельностью, замаскированной под подсобное производство.» Правда — искажённая. Переработка — подсобное производство, законное. Цены — рыночные, не «спекулятивные». Но формулировка — ядовитая.

Факт третий: «Дорохов использовал военную технику (грузовой транспорт военной части) для хозяйственных нужд колхоза, что является нецелевым использованием военного имущества.» Полуправда. Зуев предоставлял грузовик — по шефскому договору, оформленному официально. Но «военная техника для колхоза» — формулировка, от которой у любого проверяющего сводит зубы.

Факт четвёртый: «Методы Дорохова подрывают основы социалистической собственности, насаждая частнособственнические настроения среди колхозников через так называемый 'бригадный подряд" и 'подсобные хозяйства".» Вымысел. Бригадный подряд — одобрен обкомом. Подсобные — разрешены типовым уставом. Но — слово «частнособственнические» в письме в ЦК — это как красная тряпка для быка.