Утро началось с того, что я окончательно поняла: мы тут скоро врастём в грязь. В буквальном смысле. Как саженцы, которые забыли пересадить. Я сидела на топчане, смотрела на серые от копоти стены, на паутину под потолком, на плесень в углу у очага, и чувствовала, как внутри закипает что-то среднее между отчаянием и злостью. В моём мире я бы уже давно схватила ведро, швабру и хлорку. Но здесь не было ни швабры, ни хлорки. И, что гораздо важнее, здесь никто, кроме меня, не считал, что эта грязь — проблема. — Мора, — сказала я, когда матушка в очередной раз прошелестела мимо с охапкой хвороста. — Нам нужно устроить большую стирку. И помыть дом. Мора остановилась и посмотрела на меня так, будто я предложила перекрыть реку. — Зачем? — спросила она искренне. — Всегда так жили. Зимой сажа за день набегает, только и делай что три. А бельё... ну, стираем же в реке. Чего ещё? — В реке мы его не стираем, — возразила я. — Мы его песком дерём. Оно от этого тоньше становится и рвётся. А дом... ты посмотри на стены. Это не дерево, это уголь. Мы дышим копотью, спим в трухе, едим из мисок, которые не видели нормальной воды, наверное, с прошлого урожая. — Ну, — Мора пожала плечами, — всегда так жили, — повторила она. — И ничего. Живы. — Живы — это не значит хорошо, — сказала я. — Давай попробуем. Хотя бы раз.Мора вздохнула. По её лицу было видно, что она не понимает, зачем тратить силы на то, что всё равно снова станет грязным через неделю. Но спорить со мной она уже привыкла — после мыльного корня и щёлока мой авторитет в бытовых вопросах неожиданно вырос. — Ладно, — сказала она неуверенно. — Делай. Только я обедом занята. — Я сама, — сказала я. — Начну. А там посмотрим. И я начала. Сначала я выгребла золу из очага — самую чистую, самую мелкую, просеяла через тряпицу, чтобы убрать угли. Пахло сухим, холодным костром, и эта зола должна была стать нашим стиральным порошком. Я залила её кипятком в старом чугунке, помешала, накрыла тряпкой и оставила настаиваться. Потом нарезала мыльного корня — того самого, что мы накопали в лесу, — и поставила вариться во втором чугунке. Травянистый, горьковатый пар поплыл по двору. Ивен, который колол дрова у сарая, покосился на мои приготовления и ничего не сказал. Тим, разумеется, тут же прибежал и начал совать нос в чугунки. — Это что? — спросил он. — Это щёлок, — сказала я. — Для стирки. А это мыльный отвар. Для мытья всего остального. — А зачем так много? — Потому что мы будем стирать всё. Всю одежду, все тряпки, всё бельё. — Зачем? — спросил Тим, и в его голосе прозвучало то же искреннее недоумение, что и у Моры. — Чтобы чисто было, — сказала я. — И чтобы не чесаться. — А я люблю чесаться, — заявил Тим. — Тогда сиди и чешись, — отрезала я. — А я буду стирать. Я пошла в дом и вытащила из угла кучу грязного белья. Честное слово, когда я начала её разбирать, мне захотелось немедленно вымыть руки. Рубахи, штаны, портянки, тряпки для посуды, какая-то ветошь — всё серое, засаленное, с пятнами неизвестного происхождения. Некоторые вещи были такими жёсткими от грязи, что стояли колом. Я разложила их на кучи: то, что нужно кипятить, то, что достаточно замочить, и то, что уже пора выбрасывать, но никто не решается.Тим всё это время сидел на пороге и смотрел, как я работаю. Потом ему надоело, и он убежал. Рута пришла, постояла, поковыряла пальцем в носу и тоже ушла. Лиска помогала Мора с обедом. Ивен колол дрова. Никто не рвался помогать. И я их не винила — они правда не понимали, зачем это нужно. Они привыкли жить в грязи. Это было их нормой. И я осталась одна. С кучей белья, двумя чугунками и старым корытом, которое я нашла у сарая. Но я не злилась. Я знала, что самое трудное — это начать. А когда они увидят результат, когда почувствуют разницу на своей шкуре, — тогда и подтянутся. Я закатала рукава и приступила. Кипяток из чугунка я вылила в корыто, добавила холодной воды, чтобы не обвариться, и погрузила туда первую партию рубах. Щёлок пах едко, щипал нос и немного глаза, но я уже знала, что он работает. Я наклонилась над корытом и начала тереть. Ткань о ткань, о край корыта, о гладкий речной камень, который заменял стиральную доску. Пальцы скользили в щелочной воде, кожа сразу начала саднить, но я терпела. После щёлока — полоскание в чистой воде. Потом — мыльный отвар. Потом — снова вода. Первая рубаха, которую я выжала и подняла на свет, была... другой. Не серой, а почти белой. Той белизны, какая бывает у некрашеного льна, когда он по-настоящему чист. Я встряхнула её, и с ткани полетели капли, сверкая на солнце. — Ого, — сказал Тим, который снова возник на пороге. — Это чья рубаха? — Твоя, — сказала я.— Моя так не выглядела никогда. — Выглядела, — усмехнулась я. — Когда-то давно. Просто ты забыл. Он подошёл ближе, потрогал мокрую ткань, понюхал. На лице его появилось выражение крайней задумчивости. — Она пахнет, — сказал он. — Чем? — Ничем. Просто пахнет. — Это чистый запах, — сказала я. — Теперь будешь спать в чистой рубахе. Тим ещё раз понюхал ткань и вдруг сказал: — А давай я помогу. Я чуть не уронила рубаху. Добровольно. Сам. Без уговоров. — Давай, — сказала я, стараясь не выдать радости. — Бери вон ту кучу, неси к корыту. Будешь полоскать. Через час к нам присоединилась Мора. Она закончила с обедом, вышла во двор и замерла, глядя на развешенные на кустах рубахи — белые, чистые, хлопающие на ветру. Потом перевела взгляд на нас с Тимом, мокрых до нитки, но довольных, и молча подошла к корыту. — Что делать? — спросила она. — Портянки, — сказала я. — И тряпки кухонные. Они самые грязные. Мора кивнула и закатала рукава. К вечеру двор был увешан бельём, как флагами. Всё, что можно было выстирать, было выстирано. Всё, что можно было отжать, отжато. Ивен, который сначала ворчал, что мы тратим слишком много воды и что ему надоело таскать вёдра от ручья, всё-таки натаскал нам полную кадушку для полоскания и даже сам ополоснул свои штаны — правда, молча и с таким видом, будто делал нам величайшее одолжение. Теперь на очереди был дом. — Я стены буду мыть, — объявила я, когда мы закончили с бельём. — Да ну их, — отмахнулся Ивен. — Всё равно закоптятся.— Значит, помоем ещё раз, — сказала я. — Но хотя бы раз в год это нужно делать. Посмотри на балки — они же чёрные. С них сажа хлопьями свисает. Мы этим дышим. — Дышим, и ничего, — пробурчал Ивен. — А ты попробуй помыть, — сказала я. — Хотя бы вон тот угол. Маленький кусочек. Просто чтобы увидеть разницу. Ивен посмотрел на меня, как на сумасшедшую, но угол помыть согласился. Я дала ему тряпку, смоченную в мыльном отваре, и он нехотя потёр балку над своей лежанкой. Копоть начала отходить — медленно, неохотно, но под ней показалось дерево. Живое, тёплое, коричневое. А не чёрное. — О, — сказал Ивен и замолчал. Через минуту он уже тёр соседнюю балку. Без уговоров. Сам. Мора, увидев это, взяла вторую тряпку и присоединилась. Тим и Рута, вооружённые мокрыми пучками соломы, взялись тереть то, до чего могли дотянуться, — нижние венцы, лавки, ножки стола. Лиска мыла посуду в мыльном отваре, и миски одна за другой становились светлыми и скрипучими. Я стояла посреди этого бедлама, смотрела, как моя новообретённая семья дружно оттирает многолетнюю грязь, и чувствовала, как к горлу подступает смех. Смех и гордость. Мы были похожи на муравьёв, которые вдруг решили перестроить муравейник. И ведь получалось. С отцом вышло сложнее всего. Он работал во дворе — мы вынесли ему верстак, чтобы не мешать уборке, — и когда я подошла к нему с ведром горячей воды и мыльным корнем, он посмотрел на меня с подозрением. — Это ещё зачем? — спросил он. — Мыться, — сказала я. — Все моются. Дом моется. Ты тоже будешь. — Я не грязный, — возразил он. — Отец, — я поставила ведро перед его тележкой и упёрла руки в бока. — Ты последний раз мылся, наверное, до того, как на войну ушёл. Давай хотя бы руки и лицо. И шею. И за ушами. — За ушами я сам, — буркнул он, но уголок рта у него дрогнул. Он мылся долго и тщательно. Я стояла рядом и делала вид, что проверяю, хорошо ли протёрты балки на веранде. Когда он закончил и поднял на меня глаза, я увидела, что они у него не просто серые, а с голубыми прожилками. Раньше этого не было видно за слоем грязи и усталости. — Ну что? — спросил он. — Довольна? — Почти, — сказала я. — Волосы бы ещё.— Завтра, — отрезал он. — Не всё сразу. Я не стала спорить. Для одного дня — более чем достаточно. К вечеру дом было не узнать. Нет, он не стал богаче. Стены всё ещё были щелястыми, пол — земляным, потолок — закопчённым в тех местах, куда мы не дотянулись. Но он стал чистым. Светлым. И пахло в нём теперь не затхлостью и плесенью, а влажным деревом, травами и лёгким дымком от очага. Совсем другой запах. Я стояла у порога и вдыхала этот новый запах, и на душе у меня было спокойно и хорошо. Плечи ныли, поясница гудела, ладони горели от щёлока и мыльного корня — но это была честная, рабочая усталость. — Жаль, чая нет, — сказала я вслух. — Чего? — переспросила Мора. — Чая. Ну, напиток такой. Горячий, из листьев. Мы... я его когда-то пробовала. Очень вкусно после долгого дня. Мора задумалась, а потом подошла к полке и сняла с неё несколько пучков сушёных трав. Я узнала мяту — дикую, мелколистную, но душистую. И мелиссу. И ещё что-то, похожее на душицу. — Чай не знаю, — сказала она. — А отвар из трав могу заварить. У нас всегда так делают, когда кто-то болеет или устал. — Завари, — попросила я. — Мы все устали. Мора вскипятила воду в маленьком чугунке, бросила туда щепоть мяты, мелиссы и душицы. Травы заваривались медленно, отдавая воде свой цвет и запах. По дому поплыл аромат — не резкий, не приторный, а мягкий, луговой, согревающий. Она разлила отвар по чистым глиняным мискам, и мы расселись вокруг очага. Отец — на своей тележке, чистый, с влажными ещё волосами. Мора — на лавке, привалившись к стене и вытянув натруженные ноги. Ивен — у двери, как всегда, но теперь не хмурый, а спокойный. Тим и Рута — на лежанке, с одной миской на двоих. Лиска — у ног матери, положив голову ей на колени. Я взяла свою миску обеими руками. Глина была горячей и шершавой, пар поднимался к лицу, и я вдыхала его, чувствуя, как мята щекочет нос. Сделала первый глоток — горьковатый, травянистый, с лёгкой сладостью мелиссы в послевкусии. Ни сахара, ни мёда, но вкусно. По-настоящему вкусно. — Хорошо, — сказала я тихо. — Хорошо, — согласилась Мора. И мы сидели в чистом доме, в чистой одежде, с чистыми руками и лицами, и пили горячий травяной отвар из чистых мисок. За окном темнело, ветер шумел в кронах, очаг потрескивал, и было в этом что-то такое простое и правильное, что у меня защипало в глазах. — Знаешь, Верба, — сказал вдруг Ивен, и все повернулись к нему. — А я ведь сначала думал, что ты дуришь. Ну, после горячки. Что всё это — мыло твоё, щёлок, уборка — блажь. А теперь...