Я закрыл глаза и подумал: спасибо. Не Мишке — Валентине. Которая сказала: «Не запрещай — покажи. Скажи — что чувствуешь.» И Крюкову — который сказал то, что нужно было сказать, теми словами, которые нужны были Мишке. «Иди к проводам. Это — не трусость. Это — правда.»

Команда. Снова — команда. Не я один — все вместе. Валентина — мост. Крюков — голос. Мишка — решение. Я — только начал. Закончили — они.

Так — правильно.

Валентина вошла на кухню — тихо, в халате, с распущенными волосами. Посмотрела на моё лицо.

— Решил? — спросила она.

— Решил. Политехнический.

Она села. Помолчала. Потом — положила руку на мою. Просто — положила. Ничего не сказала.

За стеной — Мишка паял. Из его комнаты — запах канифоли и тихое жужжание. Звуки будущего инженера, который только что — сам, без приказа и без давления — выбрал свой путь.

Через стену — Катя спала. С безухим зайцем, который лежал на подушке рядом, как верный солдат, прошедший все бои.

Ходики тикали.

Октябрь. До поступления — девять месяцев. Девять месяцев подготовки: физика, математика, черчение. Девять месяцев, за которые Мишка — или подтвердит решение, или — передумает. Но — я знал: не передумает. Потому что Мишка — упрямый. Мой сын. Если решил — значит решил.

А армия — рядом. Повестки приходят в восемнадцать. Мишке — восемнадцать в ноябре восемьдесят второго. Если не поступит — заберут. Значит — должен поступить. Значит — физика, математика, черчение. Значит — я помогу. Валентина — поможет. Крюков — если что по математике — поможет (Крюков считает так, что любой политехнический профессор позавидует).

Мишка — справится. Он — умный. Он — упрямый. Он — мой.

А я — отец, который не запретил. Который — попросил. И которому — поверили.

Это, пожалуй, — самая трудная победа за три года. Труднее тридцати двух центнеров. Труднее газификации. Труднее Хрящева.

Потому что тридцать два центнера — это земля. А Мишка — это жизнь.

Кате исполнилось двенадцать — тихо, по-катиному.

Ноябрь. Воскресенье. Утро — серое, холодное, с запахом мёрзлой земли и печного дыма. Валентина пекла пирог — с яблоками, по рецепту, который передавала из поколения в поколение каждая женщина в её семье и который Валентина записала на тетрадном листке, потому что «передавать из поколения в поколение» в нашем случае означало «передать Кате, когда подрастёт». Подрастала.

Мишка подарил — конденсатор. Не обычный — электролитический, импортный, болгарский, с красивой маркировкой. Катя посмотрела на конденсатор, посмотрела на Мишку, посмотрела снова на конденсатор.

— Это что? — спросила она.

— Конденсатор, — сказал Мишка с видом человека, который дарит бриллиант. — Двести микрофарад. Импортный. Знаешь, сколько стоит?

— Нет.

— Много.

— А зачем он мне?

— На ёлку повесишь, — сказал Мишка. — Или — мне отдашь. Я его уже третий месяц ищу.

Катя засмеялась — и отдала. Мишка убрал конденсатор в карман с таким облегчением, которое плохо скрывал.

Я подарил — тетрадку. Новую, толстую, в клеточку, девяносто шесть листов, с твёрдой обложкой. Не школьную — «общую», из тех, что продавались в канцтоварах и были дефицитом (Лёха достал — через Попова, само собой; в этой стране тетрадка в девяносто шесть листов — предмет, требующий блата). На первой странице я написал: «Для стихов. Катина книга.» Катя прижала тетрадку к груди и сказала:

— Пап. Это — лучший подарок.

— Лучше конденсатора? — спросил Мишка.

— Лучше всего, — сказала Катя. И посмотрела на меня глазами, от которых — каждый раз — что-то сжималось внутри. Серые, с рыжими крапинками, материнские. Глаза, которые верили, что мир — добрый. В двенадцать лет — можно. Потом — труднее.

Валентина подарила — платье. Новое, ситцевое, с васильками по подолу. Катя примерила — и в платье было видно, как она изменилась за год. Не «маленькая девочка» — подросток. Почти. Косички — сменились хвостом (русый, с рыжинкой, материнский). Веснушки — по-прежнему, россыпью через нос и щёки, как карта маленькой вселенной. Выросла — на четыре сантиметра. Платье — сидело хорошо.

— Красивая, — сказала Валентина.

— Правда-правда? — спросила Катя. И сразу зажала рот рукой — двенадцать, «правда-правда» — это для маленьких. Но — вырвалось.

— Правда-правда, — сказал я.

Она улыбнулась — и снова была десятилетняя Катя: с зайцем, с рисунками, с безоговорочной верой в то, что папа — самый главный человек на свете. Двенадцать — ещё не тот возраст, когда папа перестаёт быть главным. Но — скоро.

Скоро — потому что Серёжа Попов.

Серёжу Попова я заметил не сразу.

То есть — знал о его существовании: сын нашего Попова, Григория Фроловича, директора МТС, через которого шло половина нашего снабжения — от горючего до мела для школы. Попов-старший — мужик основательный, из «толкачей», с которыми я работал третий год и которые в советской экономике заменяли и отдел закупок, и логистику, и службу доставки. Попов-младший — Серёжа — учился в одном классе с Катей. Мальчик как мальчик: двенадцать лет, тихий, аккуратный, с отцовскими серыми глазами и материнским упрямым подбородком.

Я его не замечал — пока не заметила Валентина.

Валентина заметила — потому что Валентина была директором школы, а директор школы видит то, что не видит председатель колхоза: кто с кем сидит на физкультуре, кто кому пишет записки, кто краснеет при упоминании чьего имени.

— Паш, — сказала она однажды вечером, в начале ноября, с улыбкой, которую я классифицировал как «загадочная», — ты знаешь, что Катя влюбилась?

— Что? — Я поднял голову от квартального отчёта. — Кто? Куда?

— Не «куда» — «в кого». В Серёжу Попова.

— В Поповского?

— В Поповского.

Я помолчал. Обработал информацию. Запустил внутренний процесс, который в «ЮгАгро» назывался «оценка ситуации», а в родительстве назывался «паника».

— Ей двенадцать лет, — сказал я.

— Мне тоже было двенадцать, — ответила Валентина. — Когда я влюбилась в Петю Сизова из параллельного класса. Он носил мой портфель до школы. Два месяца. Потом — перестал, потому что влюбился в Лену Горохову. Я плакала три дня. А через неделю — влюбилась в Женю Кочеткова.

— И?

— И — это нормально, Паш. Двенадцать лет. Первая влюблённость. Записочки, румянец, «мам, а Серёжа сегодня со мной сидел на физкультуре». Ничего страшного.

— Записочки? — переспросил я.

— Записочки, — подтвердила Валентина. — На уроках. Я — директор. Я — вижу.

— И что ты делаешь?

— Ничего. Не замечаю. Это — правильная педагогическая стратегия.

Правильная педагогическая стратегия. В «ЮгАгро» не было инструкции «как вести себя, когда двенадцатилетняя дочь влюбилась в сына снабженца». Не было — потому что в «ЮгАгро» не было двенадцатилетних дочерей. Были квартальные отчёты, стратегические сессии, KPI и дедлайны. Всё — понятное, измеримое, управляемое. Детская влюблённость — ни понятная, ни измеримая, ни управляемая. Зона, в которой мой управленческий опыт был бесполезен.

— Валь, — сказал я, — а мне — что делать?

— Тебе — ничего, — ответила она. — Не замечать. Не шутить. Не расспрашивать. Если Катя захочет — расскажет. Если не захочет — не давить. Двенадцать лет, Паш. Самый хрупкий возраст.

— Хрупкий, — повторил я.

— Хрупкий. Когда всё — впервые. И всё — по-настоящему. Даже если нам кажется, что — «ну, записочки». Для неё — это мир.

Я подумал: три года назад я не умел быть отцом. Не умел — потому что в прошлой жизни не был им. Управлять — умел. Стратегию строить — умел. Переговоры вести — умел. А вот сидеть на кухне и слушать, как жена объясняет, что двенадцатилетняя дочь влюбилась и это нормально, — этому я учился три года. И — всё ещё учился.

— Ладно, — сказал я. — Не замечаю. Не шучу. Не давлю.

— Хороший план, — сказала Валентина.

Не замечать — оказалось трудно.

Потому что Катя — не умела скрывать. Совсем. Никакого покерфейса, никакого самоконтроля — двенадцать лет, чистое стекло. Всё — на лице, в голосе, в жестах.