На третий вечер за этим чтением меня застала Валентина. Подошла, посмотрела через плечо на машинопись с моими пометками на полях.

— Это что у тебя?

— Проект закона. Корытин прислал. К лету примут.

— И что в нём?

Я подумал, как ответить ей коротко и честно сразу. Получилось не сразу.

— В нём всё то, за что меня могли посадить в семьдесят девятом. Постатейно. С печатью.

Валентина постояла ещё, читая через плечо, — она читала быстро, по-учительски, целыми абзацами.

— «Трудовой коллектив осуществляет…» — прочитала она вполголоса и не дочитала. — Паш. А тебе не странно? Ты девять лет это строил, прячась. Теперь это печатают в проектах законов, а у тебя лицо, как будто похоронку читаешь.

Она это умела — назвать то, что я сам себе ещё не назвал. Я отложил карандаш.

— Не похоронку. Прогноз погоды. Понимаешь, когда то, что ты делал тихо и на свой страх, объявляют всеобщим и обязательным — это значит, делать это будут все. И те, кто умеет, и те, кто нет. А когда у тех, кто не умеет, не выйдет, — а у них не выйдет, — спрашивать будут со всех. И с тех, у кого вышло, — особенно. Потому что они будут раздражать.

— И что ты будешь делать?

— То же, что Кузьмич шестнадцатого. — Я закрыл машинопись. — Сеять в свой срок. Не раньше общего энтузиазма и не позже. И держать водоотводы чищеными.

— Сеять в свой срок, — повторила она. — Знаешь, Паш, что я заметила за девять лет? У тебя на всё один ответ — и он всегда оказывается верным, и это самое странное в тебе. Не то, что ты знаешь больше других. А то, что ты при этом ни разу не заторопился.

Валентина качнула головой — она знала цену моим агрономическим метафорам, я в них прятался, как Кузьмич в пословицы, — поцеловала меня в макушку, как мальчика, и ушла спать. А я посидел ещё, глядя на серую машинопись, и записал в блокнот короткое: «Закон будет. Готовить артель и сеть к лету: бумаги — чтобы выдержали моду на проверки энтузиастов. Шестнадцатого — сеем».

Перед сном я вышел на крыльцо. Ночь стояла уже совсем весенняя, с юга тянуло талой землёй, и где-то на краю деревни, у Марковых, светилось позднее окно — Колька с Зоей, надо думать, обсуждали свадьбу, до которой оставалось полтора месяца и которую деревня ждала, как ждут первого тёплого дождя. Деревня жила своим расписанием, в котором были сев, свадьба, экзамены и сенокос, и расписание это было старше любых проектов законов и переживёт их все — это, пожалуй, было единственное моё знание о будущем, в котором я не сомневался ни разу за девять лет.

До посевной оставалось четыре дня. До корреспондента Ивашова — неделя. До лета, в котором примут закон, — три месяца, и я был, кажется, единственным человеком в области, который точно знал, что это лето принесёт, — и единственным, кому от этого знания было не легче, а тяжелее.

Ивашов приехал, как и предсказывал Дымов, на день раньше объявленного — девятнадцатого, в четверг, рейсовым автобусом, с одной сумкой через плечо. Я в этот день был в Курске, на комиссии, и о его приезде узнал вечером от Валентины, которая узнала от Лизы, которая продала ему пачку «Примы» и связку баранок и определила в нём городского по тому, как он пересчитал сдачу — не глядя.

К моему возвращению Ивашов успел сделать то, на что у иной комиссии уходит неделя: прошёл деревню из конца в конец своим длинным нескладным шагом, посидел на лавке у магазина среди старух, которые приняли его сперва за нового ветеринара и успели изложить ему историю села от коллективизации до антиалкогольной кампании, посмотрел от ворот мастерской, как Серёгин со вторым трактористом загоняют машины после смены — сев шёл четвёртый день, и машины приходили облепленные первой, самой жирной весенней грязью, — и напросился на ночлег к деду с пасекой, тому самому, с омшаником из тетради наказов, у которого изба стояла крайней к лесополосе и мёд был, по общему мнению, лучший в трёх сёлах. Деревня к вечеру уже знала, что приехал писатель из Москвы, и относилась к этому спокойно, без волнения и без подобострастия: за девять лет к нам кто только не приезжал, и деревня давно усвоила, что приезжие меняются, а сеять всё равно ей.

Валентина за ужином пересказала мне всё это с точностью разведсводки и добавила от себя одно наблюдение, которое стоило всех остальных:

— Он, Паш, у магазина не записывал. Старухи ему час говорили — он сидел и слушал, руки в карманах. А записывал потом, у колодца, по памяти, минут двадцать. Понимаешь? Он запоминает живьём, а бумаге отдаёт остывшее. Так работают либо очень хорошие, либо очень опасные.

— Это может быть одно и то же.

— Вот и я о том, — сказала Валентина и подлила мне чаю.

Утром он пришёл в правление — высокий, сутулый, лет пятидесяти, в брезентовой куртке поверх свитера, с лицом человека, который много лет недосыпает и считает это нормальным. Сел напротив, достал блокнот — потрёпанный, толще моего.

— Ивашов, «Сельская жизнь». Вы знали, что я приехал вчера?

— Знал. Лиза из магазина доложила раньше, чем вы дошли до пасеки.

— Это хорошо. — Он что-то черкнул. — В образцовых хозяйствах меня обычно встречают на остановке с самого утра. Стоят и мёрзнут. По этому признаку я определяю, сколько в хозяйстве показухи: чем дольше стоят, тем больше. У вас не стоял никто.

— У нас сев. Стоять некому.

— Это я уже понял. — Он перелистнул блокнот. — Павел Васильевич, договоримся так. Мне не нужны ваши цифры — цифры я взял в области, они у вас хорошие, это скучно. Мне не нужен рассказ про передовой опыт — я их написал двести штук, и все они умерли вместе с газетой за день. Я хочу неделю ходить за вами и смотреть, как вы работаете. Молча. Когда что-то будет непонятно — спрошу. Это всё.

— Ходите. Одно условие: в кабине у сеяльщиков не курить.

— Я на пасеке вчера уже понял, что у вас тут с дисциплиной. — Ивашов спрятал блокнот. — Дед ваш мне полчаса объяснял, почему омшаник без бумаги стоять не может, а с бумагой может, хотя омшаник один и тот же. Я записал дословно. Это лучшее, что я слышал о советской экономике за год.

Он ходил за мной шесть дней, и это было всё равно что носить на себе зеркало.

Он стоял у края поля, когда Андрей вёл свою первую посевную загонку, а Кузьмич шёл за сеялкой по борозде, проверяя глубину заделки на ощупь, кепкой в руке, — и что-то писал. На планёрке сидел в углу, когда Антонина коротко и зло докладывала про запчасти к молокопроводу, — и писал. С молоковозом съездил в Тополево, на восстановленный пункт, и вернулся оттуда с куликовской арифметикой перевозок, переписанной в свой блокнот, — Куликов, человек, который при чужих обычно молчит, разговорился с ним, как со своим, и потом спрашивал у меня, кто это был: «Дельный мужик, понимает в молоке». На субботний приём избирателей попросился сам и просидел его весь, от Куликова, пришедшего сверить апрельский график вывоза, до Грача, которому я показывал ответ исполкома про общежитие — очередь сдвинулась на четыре места, и Грач разглядывал бумагу так, словно искал в ней подвох, и не находил, и это его почти злило.

Вопросы Ивашов задавал редко и всегда не те, которых ждёшь. У Зинаиды Фёдоровны он спросил не про учёт, а про то, сколько лет её счётам и почему она не отдаёт их в музей при наличии калькулятора. («Счёты не ошибаются вместе с электричеством», — ответила она, и он записал.) У Бэлы — не про рецептуру, а кем она хотела стать в школе. У Кузьмича не спросил ничего: постоял рядом с ним на краю поля минут двадцать, в одинаковом молчании, и они, кажется, остались друг другом довольны.

Во вторник Валентина позвала его ужинать — не по обязанности гостеприимства, а потому что у неё накопились встречные вопросы: Ивашов днём заходил в школу, сидел на её уроке литературы в десятом классе и на перемене о чём-то расспрашивал девчонок у стенгазеты. За ужином он ел много и просто, хвалил квашеную капусту, и они с Валентиной полтора часа говорили про деревенскую школу — про то, сколько выпускников возвращается в село (трое-четверо из тридцати, и это, сказала Валентина, лучший показатель в районе и одновременно приговор), про городские иллюзии и про конкурс в пединституты. Катю он спросил только одно: что она сейчас читает не по программе. Катя сказала — Трифонова, «Дом на набережной», взяла у Сомовой. Ивашов посмотрел на неё внимательно, как днём смотрел на поля, и сказал: «Хороший выбор. Тяжёлый. После него половина бросает писать сочинения по плану». Катя засветилась так, будто ей выставили оценку выше пятёрки.