— Все подборщики — на четырнадцатое и на двенадцатое, валки там самые тяжёлые. Косовицу — стоп, больше не валим ни гектара. Тополевским — звонить сейчас: пусть их вторая смена идёт к нам с обоими комбайнами, мы им отработаем по графику. Свет на тока — Михаил Палыч, — это Мишке, который уже бежал к своему кабелю, — чтоб к темноте стояли прожектора, молотить будем ночью. Батя… — Андрей на секунду запнулся, единственный раз. — Батя, ты на току встань. На подработке ночью глаз нужен.

— Встану, — сказал Кузьмич, и в этом «встану» не было ни тени обиды, что его, проведшего полвека в поле, ставят на ток: ночью на току решалась судьба того же хлеба, и оба это знали.

Я взял на себя телефоны. Район, ГСМ, запасная автоколонна на вывоз. Дальше время пошло другое — уборочное, не часовое.

К восьми вечера тополевские комбайны вошли на двенадцатое поле. К девяти Мишка дал свет на оба тока: прожектора со столбов, времянка от сушилки, всё по правилам, с заземлением — он на этом стоял насмерть, и был прав. К десяти подборщики выгребли четырнадцатое наполовину. Зерно шло с полей мокреющим уже воздухом, но сухое. Сушилка молотила без пауз. Кузьмич стоял у завальной ямы, в свете прожектора, и пробовал зерно на зуб — раз в полчаса, как по часам.

Ночь сжалась в одно длинное усилие. Я мотался между током и полем. Возил термосы с чаем — Тамара с Зоей развернули в весовой целый штаб питания. Подменял на десять минут весовщицу. Держал телефон. В час ночи позвонили из района: услышали про ночную молотьбу, спрашивали, не нужна ли помощь. Нужна, сказал я. Две машины на вывоз к шести утра. Дали. Восемьдесят седьмой год: дали без торга.

В два часа на двенадцатом поле полетел подборщик у тополевского комбайна. Лёха сорвался туда с запчастью на мотоцикле, в темноте, по стерне. Чинили при свете фар, втроём, сорок минут. Комбайнер-тополевец, пока чинили, спал стоя, привалившись к колесу, — вторая смена у него была вторая за сутки. Починили. Пошёл дальше.

В три на ток пришла Вера — без вызова, сама, с укладкой. Поставила в весовой свой пост: бинты, нашатырь, термос с крепким. Сказала Андрею: «Люди по второй смене работают с техникой. Я побуду». Никто не возражал. К утру у неё было два обращения: рассечённая бровь и прихваченная транспортёром рукавица вместе с пальцами — обошлось, пальцы целы. Могло не обойтись. Деревня это тоже запомнила.

Кузьмич за всю ночь присел один раз, на перевёрнутый ящик, на пять минут. Тамара принесла ему чай — он выпил полстакана, вернул и встал обратно к завальной яме. Я смотрел на него и помнил мартовское: «в кабине трясёт, годы не те». На току его годы стояли как влитые.

В половине четвёртого на западе полыхнуло. Гроза шла стороной, краем, но шла. Андрей по рации — Мишка и сюда успел воткнуть связь — скомандовал подборщикам сойти с дальнего клина: «Не успеваем — значит, не успеваем. Людей под молнию не ставлю». Это тоже было решение хозяина, и правильное: в восемьдесят третьем у соседей на уборке молнией убило тракториста, и деревня это помнила.

Дождь ударил в пять двадцать, разом, стеной. К этому часу в валках оставалось одиннадцать гектаров — из ста шестидесяти. Сто сорок девять подобрали, обмолотили, засыпали. Люди стояли под навесом тока, мокрые от пота, не от дождя, пили чай из тамариных термосов и смотрели на стену воды с тем особенным выражением, с каким смотрят на опоздавшего противника.

— Одиннадцать гектаров ему оставили, — сказал Кузьмич, повернув голову к небу. — Пускай подавится.

Андрей стоял рядом, чёрный от пыли, с глазами, которые после такой ночи не закрываются, а останавливаются. Кузьмич посмотрел на сына, на стену дождя, снова на сына — и надел кепку на затылок. Перевода не требовалось.

Дождь лил полтора суток — муравьиный прогноз отработал точно. Одиннадцать гектаров в валках почернели, и мы их потом подобрали на фураж — потеря, но потеря арифметическая, не горькая. А когда распогодилось и жатва пошла дальше, по сухому, уже без гонки, в блокнот лёг итог той ночи — не цифрами, цифры были в сводках у Зинаиды Фёдоровны. Словами: «Ночь на 25.07. Командовал Андрей. Кузьмич — на току. Мишка — свет и связь. Тополевские пришли по первому звонку. Район дал машины без торга. Я — возил чай». И, подумав, добавил последнюю фразу, ради которой, наверное, и велась вся эта тетрадь: «Хозяйство впервые обошлось без меня. Это и был экзамен».

Август навалился работой так, что дни потеряли имена и остались только числа. Жатва после дождей пошла рывками. Окно — гонка. Дождь — сушилка и нервы. Снова окно — снова гонка. Комбайны мыли на ходу. Лёха ночевал в мастерской через двое суток на третьи. Андрей высох и почернел, командовал уже без голоса — жестами и короткими записками через Мишкину связь. Кузьмич стоял на току столько, что Тамара дважды приходила за ним сама. Уводила молча, за рукав. Через четыре часа он возвращался.

Сводки шли через новый телефон. Мишка сделал из весовой диспетчерскую. Каждые два часа — цифры: намолот, влажность, остаток на корню. Я первый раз за девять уборок видел картину дня целиком, не выезжая. Это было удобно. И непривычно, как чужие очки. Пару раз я всё-таки срывался на поля — не по делу, по привычке. Андрей встречал меня вежливо. Так встречают ревизию, которой рады, но которой нечего показать нового. На третий раз я понял намёк и остался в правлении. У каждой уборки должен быть один хозяин. В эту уборку хозяин был — и это был не я.

Семёныч в самую горячку держал свой фронт: на жаре поплыло вымя у трёх коров, грозился мастит, и он воевал с ним сутками, не отрывая при этом от уборки ни одного человека. Антонина разрывалась между фермой и цехом. Цех в уборку работал на половинной мощности — молоко шло, а рук не хватало, — и Бэла, отпросившись у своего института от установочной сессии, простояла у чанов три недели за двоих. Тыл держал фронт, как положено тылу.

К пятнадцатому добили последнее поле — двадцать первое, ячмень. К восемнадцатому свели цифры.

Тридцать четыре и две десятых центнера с гектара. Среднее по всем площадям.

Такой цифры не было ни у нас, ни у кого в области. Никогда. Прошлогодние тридцать два, мой протокольный рекорд чернобыльского года, были перекрыты на два с лишним центнера, и перекрыты не погодой — погода как раз мешала, — а порядком: семенами, сроками, кузьмичовскими сальниками, андреевской ночной гонкой, всей девятилетней суммой, которая в этом августе впервые сработала на полную, без моего ежедневного пригляда.

Кузьмичова арифметика, та самая, которую он вёл с сорок шестого года — восемь, двенадцать, двадцать два, тридцать, тридцать два, — получила новую ступень: тридцать четыре. Я сходил к нему на ток сказать цифру лично, до всякой сводки, — это было его право, заработанное сорока годами этой лестницы. Кузьмич выслушал, пожевал губами, проверяя цифру на вкус, и спросил единственное: «По всем полям так, или четырнадцатое вытянуло?» По всем, сказал я, четырнадцатое — тридцать восемь. Он покивал, посмотрел на ворох зерна под навесом и подвёл итог своей жизни и нашей девятилетки одной фразой, которую я занёс в блокнот на ближайшей же ровной поверхности: «Восемь было, когда я начинал. Понимаешь, Палваслич? Восемь. На этой же земле».

Зинаида Фёдоровна принесла мне итоговую сводку и осталась стоять. Она ждала распоряжения, которое полагалось по жанру: в район, в область, в газету, фанфары. По прошлым годам жанр был отработан.

— В район — как есть, врать не будем, — сказал я. — А в областную сводку… Зинаида Фёдоровна, посмотрите на меня внимательно. Сколько даст область в среднем, по вашему чутью?

— Двадцать четыре, может, двадцать пять. Год хороший.

— Вот. А мы — тридцать четыре. На десять центнеров выше области, на два — выше собственного рекорда, в год, когда вся страна читает про «отдельные хозяйства, обласканные прессой». — Я отодвинул сводку. — Никаких фанфар. Никакого «рекорда». В район — цифра, в область — цифра, в «Зарю» — три строки в общей сводке по сети, без выделения. Семинару в сентябре цифру скажем спокойно, среди прочих. И всё.