Этот график у меня был выверен по графе. По расчёту — я к нему готов. По существу — он уже идёт.

Я положил ручку на стол. Встал.

Прошёл к окну. За окном вечер. Февраль. Конец января позади; московская неделя позади; пленум, выборы, депутатский мандат — позади. Артель работает; сеть из пяти колхозов работает; Сухоруков на пенсии у себя; Кузьмич с Тамарой ужинают; Антонина у плиты варит варенье; Семёныч у телят; Лёха в мастерской с трактором; Зинаида завтра вернётся к коммутатору; Нина Степановна в школе.

Каждый из них — на своём месте.

Я тоже на своём.

К семи тридцати позвонил Артур.

— Дорохов, ты в правлении?

— В правлении, Артур. Только что зашёл.

— Тогда кратко по февралю. Завтра в восемь у нас в малой комнате — встреча с Зинаидой по бюджету артели. Нужна твоя подпись на двух договорах. Я заранее согласовал, чтобы к десяти ты был свободен для обкома.

— Восемь беру.

— И по комиссии из Минсельхоза на пятнадцатое-семнадцатое. У них в графике две точки: первая — молокозавод, его принимает Михайленко; вторая — наша артель. По нашей я с Бэлой уже договорился: к понедельнику пятнадцатого она готовит все наши документы по армянской линии, в том числе новые рецептуры.

— Договорено. Тогда завтра в восемь начнём.

В наушнике пошёл выдержанный гудок. К семи сорок ко мне в правление зашла Зинаида. Хоть и воскресенье — она по своей обычной форме под вечер забежала проверить почту.

— Павел Васильевич, я на минуту. Хотела убедиться, что Вы вернулись благополучно.

— Вернулся, Зинаида Фёдоровна. И спасибо, что зашли — воскресенье ведь у Вас.

— На воскресенье у меня свои привычки. Сухоруков в субботу через школу передал Вам записку — она у меня в верхнем ящике.

Она открыла ящик, достала сложенный лист. Подала.

Я раскрыл. Сухоруковский почерк, спокойный.

«Дорохов. С возвращением. Я знал. Пётр.»

Подпись короткая, как и в январе. Без отчества; без формальностей.

— Принял. Спасибо, Зинаида Фёдоровна.

— Не за что. До завтра.

— До завтра.

Она ушла.

Я положил сухоруковскую записку в стол, рядом с январской. Две сухоруковские записки за полтора месяца — это для Сухорукова на пенсии много. Снаружи — он со мной поддерживает связь через короткие тексты. По смыслу — сообщает, что у него внутри всё точно.

Домой я вернулся к восьми; в сенях пахло хлебом. Валентина у плиты с чайником. Катя ушла к себе.

— Паш, чаю налью?

— Налей. Дома он по-другому пахнет, чем в гостинице.

Она налила, поставила, села напротив.

Сидели молча минуту. У Валентины руки лежали на столе; я свою положил поверх её. Не сжимал — просто положил.

— Пора спать, Паш.

— Пора, Валя. Завтра в восемь.

Мы выключили лампу на кухне. Прошли в спальную. Свет от коридора был достаточен.

Я лёг. Валентина рядом.

В окне за двором лежал ровный февральский серый свет. Снег на крыше у Кузьмичёва местами уже подтаял; на скате крыши стояла капля, готовая упасть. В коровнике у дальнего ряда Семёныч заходил на ночную проверку; я этого не видел, но знал по графику. У Артура с Бэлой в Курске свет в кухне горел; они засыпать в воскресенье вечером не торопились.

Я закрыл глаза.

В голове у меня в эту минуту не стояло ни одной формулы. Только запах ужина из соседней комнаты (Валентина оставила котлеты на тарелке под полотенцем, на завтра в обед); ровное дыхание Валентины рядом; и тёплый плотный воздух февральского вечера в нашем доме.

Шестой год моей работы в «Рассвете», начавшийся в августе восемьдесят шестого и продолжавшийся до сегодняшнего дня, закрылся.

Седьмой год начался утром завтрашнего понедельника, девятого февраля. По графику в восемь — у меня в правлении обычная сводка. К десяти — в обкоме на областной сессии Совета народных депутатов; по установленному порядку первое заседание моего созыва. К концу недели — областная экономическая конференция в Курске. По «Рассвету» в эту неделю — обычная производственная работа: подготовка к весенней посевной (план у нас на март), отгрузка артели, ремонт техники в МТС.

Это была моя обычная неделя.

С завтрашнего утра в восемь.

В голове перед сном прошла одна последняя мысль. О Сухоруковской яблоне в Сухоруково. По графику Кузьмича — мы туда поедем в марте, когда снег сойдёт. Сухоруков нас встретит у калитки своего дома; покажет яблоню; мы у неё постоим минуту, в марте, на солнце. Это будет — отдельная сцена.

Эта мысль в этот вечер у меня осталась как обещание самому себе. По расчёту — выполню.

В голове прошла ещё одна. О Михаиле Сергеевиче. В пятницу шестого в Москве у меня по неформальному обмену с одним товарищем из ЦК была короткая реплика — «Михаил Сергеевич Вас не забывает». Я её принял по форме как вежливость; но по существу — она имела свой вес. Канал работает не от меня к нему; работает он к мне через тех, кто к нему близок. Это для меня тонкая, но рабочая разница.

Это была последняя сегодняшняя мысль.

В кабинете моего правления, в верхнем ящике стола, к этому вечеру лежали: депутатский мандат; сухоруковская записка с двадцать восьмого января; нинин документ с двадцать девятого; копия моего письма в «Зарю» с двадцать второго; одна страница тетради с записью «Шестой — закрыт. Седьмой — начался». Пять документов. Каждый по своей форме, по своему весу. Все вместе — портрет моего январского и февральского путешествия.

В окне у меня в спальной была видна спокойная серая февральская ночь. Слышно было, как где-то за углом дома, у Артурова двора (Артур с Бэлой остались в Курске на ночь), капля с крыши падала через две минуты раз в две минуты на металлический бак внизу. Февральская оттепель.

Через двадцать один день — посевная.

В соседней комнате Катя дочитывала «Тихий Дон» — четвёртый том, последние сто страниц; страницы переворачивались по одной в полторы минуты. У Кузьмича с Тамарой — самовар на столе, Тамара ему подкладывала пятый кусок пирога с яблоками, на шестой он отказывался. У Сухорукова в Сухоруково Пётр Андреевич за столом проверял карандашом мартовский график по саду. По всему ряду улицы — обычный воскресный вечер.

Я закрыл глаза.

Шестой год закрылся не победой. Победа была двадцать пятого января — её мне дали избиратели округа семь, и она у меня в верхнем ящике стола лежит одной страницей мандата. Шестой год закрылся не пленумом и не фразой Михаила Сергеевича в трубке. Шестой год закрылся тем, что я сегодня вернулся из Москвы — и завтра в восемь утра снова иду в правление.

Это всё, что мне сегодня нужно было знать.

Уснул.

Понедельник начался с того, что в восемь утра я стоял у крыльца правления и не мог открыть дверь. Замок за неделю отвык от моего ключа — или ключ от замка. Я подышал на бородку, вставил ещё раз, повернул с нажимом. Дверь подалась, пахнуло выстуженной бумагой и печным углём. Дома так пахнет понедельник, когда хозяина не было неделю.

Деревня к этому часу уже работала. По дороге от дома я прочитал её, как сводку: у Антонины над кухней второй дым, плотный — печёт; у Фроловых труба молчала, у них теперь топят к обеду; у Кузьмичёвых дым стоял вечерний, вчерашний, ровным остатком — Тамара с лета топит на ночь. Семь сорок утра, минус одиннадцать, накат на дороге блестел свежо: ночью прошёл грейдер. Грейдер в нашем районе ходит по понедельникам, если пятница была со снегом. Пятница была со снегом — я возвращался из Москвы через метель.

В приёмной уже горел свет. Зинаида Фёдоровна сидела за своим столом в шали, перед ней лежали три стопки: слева сводки за неделю, посередине почта, справа то, что она считала срочным. Порядок этих стопок не менялся лет шесть.

— С приездом, Павел Васильевич. — Она сняла очки, посмотрела на меня, надела обратно. — Сводки готовы. Почта разобрана. Срочного — два.