Семёныч вышел. На улице у крыльца я услышал, как он негромко, без интонации, по-своему сказал «слава Богу», не крестясь, без жеста, как говорит ветеринар, когда отёл прошёл хорошо.

Кузьмич пришёл последним. Встал в дверях, кепку с головы снял, повертел в руках, надел обратно. Кепка у него старая, из сукна, с надломленным козырьком; зимой она лежит ниже, к весне поднимается. Сегодня она сидела высоко, козырёк смотрел вверх — это значило, что Кузьмич доволен, без поправок.

— Маша, — он произнёс это коротко, как произносят имена на перекличке.

— Здравствуйте, дядь Сергей, — отозвалась Маша с кровати.

— Дочка, говорят? — он повернул голову к корзине.

— Дочка, — подтвердил Лёха из угла.

Он заглянул в колыбель. Долго не смотрел; секунды три. Перевёл взгляд на меня.

— Палваслич. Скоро у нас весь колхоз будет одна большая семья. Это, я тебе скажу, стратегически.

Я хмыкнул, не сдержавшись.

— Стратегически, Кузьмич, у нас план на год в десять пунктов. Ребёнок туда не вписывался.

— Ну вот. Жизнь, Палваслич, всегда вписывается мимо плана. На том стоим.

Он коротко наклонил голову Лёхе, Маше, колыбели — отдельно каждому — и вышел.

Я подошёл к колыбели ещё раз. Лена спала, не зная, что её кто-то рассматривает. Лицо у неё было такое, какое бывает у всех новорождённых, без черт, без выражения, — только дыхание, кулачки и право расти. Когда ей будет семь, на стенах в её школе будут висеть уже другие портреты. Учебники ещё будут советские, а воздух — уже нет. Никому в этой комнате это знать было не нужно.

Я положил пятёрку на полотенце у колыбели. По деревенскому правилу — серебром на счастье; серебра при себе не было, и я положил пятёрку. В деревне важен был не металл, а знак.

— Маша. Лёх. Если что нужно, звоните в любое время. Зинаида Фёдоровна всё оформит.

— Спасибо, Павел Васильевич, — ответили они почти разом.

Мы с Валентиной вышли. У ворот Валентина оглянулась на дом, ровно один раз, без слов, и пошла дальше.

— Покрестят, — произнесла она негромко, когда мы отошли на полквартала.

— Я ничего не слышал, — ответил я, глядя себе под ноги.

— Я тоже, — она шагнула в ногу со мной, и больше мы об этом не говорили.

Дальше шли молча, по апрельской улице, в которой уже пахло палой листвой и едва начавшейся травой.

К себе в кабинет я вернулся к четырём. Десятипунктный план лежал на столе. Пункт первый, посевная, был уже наполовину закрыт. Пункт второй, Артур, оставался открытым с марта.

Телефон зазвонил в начале десятого вечера. Я был один; лампа на столе, остальная часть правления — пустая. Я снял трубку.

— Дорохов, — Артур произнёс мою фамилию почти по-рабочему, но голос у него был легче, чем в марте.

— Артур, — отозвался я и придвинул блокнот ближе.

— Мы едем. На постоянно. К майским будем у тебя.

Я положил карандаш на блокнот.

— Оба? — переспросил я, чтобы быть уверенным.

— Оба. Бэла сказала: хватит думать.

В трубке было слышно, как у него на той стороне кто-то прошёл по коридору; у Артура старый дом на Преображенке, коридор длинный, любые шаги слышны.

— Когда конкретно? — я раскрыл блокнот на чистой странице.

— Билеты на двадцать восьмое апреля. Курский вокзал, ночной. Прибываем утром двадцать девятого. Грузовик с вещами выйдет на день раньше, шофёр — Аркадий, мой, он один знает, как Бэлины коробки складывать. Волгу пока оставляю в Москве, у племянника. Гриша поездит. Может, осенью заберу, может, нет.

— Понял, — я начал записывать.

— Бэла берёт швейную машину, два чемодана с одеждой и кухню. Книги — потом, второй ходкой. Мебель почти всю оставляем в квартире; квартиру не сдаём, пусть стоит.

— Понял, — повторил я и подчеркнул дважды слово «грузовик».

— Место готово? — спросил он, и в этом вопросе впервые за разговор было что-то от того прежнего Артура, который умел беспокоиться о бытовых вещах не меньше, чем о крупных.

— Готовлю с марта. Всё готово.

— Хорошо, — Артур произнёс это тише, и в этом тише было больше, чем во всём предыдущем разговоре.

Он замолчал. В трубке шорох.

— Дорохов. Я Бэлу не уговаривал. Это надо, чтобы ты знал.

— Знаю, — ответил я ровно.

— И ещё. Если у тебя там что-то по магазину в районе сдвинется до мая, отложи. Я приеду, вместе посмотрим. Нечего без меня лезть в Медведева.

— Отложу, — записал я и под этим провёл черту.

— Всё. До двадцать девятого.

— До двадцать девятого, Артур.

Я положил трубку и сидел минуту, не двигаясь, держа карандаш в пальцах. Потом открыл блокнот на странице с десятипунктным планом и напротив пункта «Артур» написал: «1 мая — у нас». Под датой провёл ровную черту.

Закрытие позиции, на корпоративном языке моей прошлой жизни, — это всегда два движения: одно в учёт, другое на полку. Учёт я только что сделал. Полка — это уже не моё; это его, Артурово, и Бэлино, и тех двух недель, которые понадобятся им, чтобы привыкнуть просыпаться от петуха, а не от лифта.

В окно кабинета было видно дальше, чем днём; апрельская темнота прозрачная, без морозного марева. На той стороне площади горел фонарь у клуба. За клубом, на третьей улице, в одном из домов горел свет — кухонный, жёлтый, не потолочный. Такой свет в деревне обычно гасят к десяти. Сегодня он горел и после одиннадцати.

Я закрыл блокнот, выключил лампу. Кабинет погрузился в темноту, в которой остался только прямоугольник окна и в нём желтое пятно — маленькое, ровное, не дрожащее. На площади, у клуба, фонарь чуть качнулся от ветра.

Я вышел в коридор и закрыл дверь на ключ.

В купе пахло угольной пылью и яблоками. Яблоки наши, последние из подвала, Антонина уложила их в плетёную корзинку: «На дорогу, Валюш. Дорога это всегда долго». Угольная пыль общесоюзная, бесплатная, к ней привыкаешь.

Валентина сидела у окна, в сером шерстяном костюме, который надевала в редких случаях. По её лицу шло то выражение, которого я не видел с прошлой осени: смесь сосредоточенности и лёгкого, едва различимого недоумения. Она ехала со мной впервые за столько лет, что я перестал считать. Поезд Курск — Минеральные Воды шёл вторые сутки.

— Паш, — сказала она, не отворачиваясь от окна. — Почему май?

— Праздники. У школы каникулы. У колхоза пауза между посевной и сенокосом. Пять дней свободны.

— Я не про это.

Я знал, про что она. Поставил стакан в подстаканнике на середину столика. Чай уже остыл, пора было звать проводника.

— Кравченко позвал ещё в феврале. Я тянул. Если не сейчас, то осенью, и осенью он же занят, а я занят. Окно здесь.

— Окно, — повторила она. — У тебя теперь всё по окнам.

Это была не претензия. Это была формулировка, после которой обычно следовало уточнение: Валя училка по призванию, любит ясность.

— Ты до Ставрополья ездил один. До Москвы один. До Кравченко в прошлом году собирался один. — Она наконец повернулась. — Что я делаю в этой поездке?

Хороший вопрос. У меня было два ответа: правильный и удобный. Удобный: «отдыхаешь, развеешься». Правильный: «мне нужно, чтобы ты увидела». Семейный кризис декабря 83-го мы разобрали словами, и слова сделали своё; но слова без картинок забываются.

— Ты ни разу не была на юге, — ответил я. — Лоза сейчас только раскрывается. И там Татьяна, жена Кравченко. Учитель. Историк.

— Историк, — Валентина задумалась. — Это уже теплее.

Поезд качнуло на стрелке. Стакан в подстаканнике звякнул. За окном пошла Воронежская область: лесополосы, поля, мелкие железнодорожные станции, где никто не выходит. Я в этой стране шесть лет; до сих пор удивляюсь, как мало в ней меняется пейзажа от Курска до Кавказа. Поля да лесополосы, поля да лесополосы. Одна и та же страна, размноженная до горизонта.

— Расскажи про Кравченко, — попросила Валентина. — Не в двух словах.

Я подвинулся ближе, отодвинул корзинку.

— Николай Трофимович. Пятьдесят пять. Директор совхоза «Путь Ильича», Минераловодский район. Совхоз больше нашего раза в полтора. Виноградники, гектаров четыреста. Плодовый сад, молочное стадо. Знаешь, что у них в зерне? Слабее нашего. Но в общей стоимости продукции одни из лучших в Ставрополье.