— Потому что виноград.

— Потому что виноград и яблоки. Удельная стоимость. С гектара виноградника, как с десяти гектаров пшеницы.

Она выдержала.

— А зачем тебе Кравченко?

Я выдохнул. Вот это и был главный вопрос, который она везла с собой от Курска.

— Затем же, зачем мне Корытин и Левин. Только Корытин это Москва, а Кравченко юг. Юг там другая школа управления. Они там лет на пять впереди нас по хозрасчёту. И…

Я задержался на полслове. Внутри сидела фраза, которую я не имел права говорить даже Валентине: и через год там, в Ставрополье, начнёт вырубаться виноградник, потому что Москва решит, что страна слишком пьёт. Эти четыреста гектаров пойдут под топор и под бульдозер. Я знаю это с точностью до месяца. И я еду к Кравченко в том числе для того, чтобы он, когда придёт постановление, помнил, что у него есть курский знакомый, который тоже не в восторге от идеи.

— … и мне нужно, чтобы у меня был друг на юге, — закончил я.

— Друг. Не партнёр.

— Партнёр это для обкома. Друг это для Кравченко.

Валентина потянулась к корзинке и взяла яблоко. Вытерла его рукавом, как Катя.

— Хорошо, — она прикусила. — Друг я понимаю.

Дальше мы держали тишину час. В купе вошёл проводник, забрал стаканы, принёс новые. За окном начиналась Ростовская степь.

— Паш, — окликнула Валентина, когда уже стемнело, — а Катя у мамы?

— У мамы.

— Не позвонит, если что.

— Позвонит. У мамы телефон. Зинаида Фёдоровна обещала проследить.

Она поправила воротник. Потом, выждав, добавила:

— Ты ведь знал, что я буду спрашивать.

— Знал.

— И всё равно ничего не подготовил.

— Подготовил, — отозвался я. — Просто не выстреливаю заготовками. Это не партсобрание.

Она впервые за день улыбнулась короткой, школьной улыбкой, какой улыбалась двадцать лет назад, когда я отвечал на её вопросы по русскому языку и попадал не во все.

— Ладно, — сказала она. — Спать.

Минводы встретили нас тёплым, влажным ветром и тем особым кавказским светом, какого нет нигде севернее Воронежа. Я сошёл на платформу первым, подал Валентине руку. Она ступила, оглядела вокзал, низкое, белёное, с лепниной по карнизу здание, и тихо проговорила:

— Боже мой.

От Валентины я такого почти не слышал. Отметил.

Кравченко стоял у машины, не «Волги», как у нас, а серого «Москвича-комби», такого же запылённого, как у нас. Хороший знак: председатель совхоза, который не выписал себе автомобиль чином повыше. Загорелое лицо, светлая кепка, усы. В одной руке букет нарциссов, явно домашних.

— Палыч! — крикнул он через площадь. — Ну наконец-то!

Подошёл, обнял. Передал букет Валентине.

— Валентина Андреевна, добро пожаловать в Ставрополье. У нас май, у нас солнце, у нас Татьяна стол накрывает третий час. Если опоздаете, она нас обоих не простит.

Валентина приняла нарциссы, чуть растерянно. Кравченко протянул ей руку, помог сесть в машину. Я сел сзади.

— Едем не на совхоз, — обернулся он через плечо. — Сначала домой. Татьяна сказала: «Привезёшь людей с поезда, сразу за стол». А завтра на виноградник.

— Завтра на виноградник, — повторил я, чтобы запомнить порядок.

— И послезавтра, и послепослезавтра. Виноградник у нас главная религия, после семьи.

Он засмеялся, негромко. Машина выехала с привокзальной площади и пошла по улице, обсаженной тополями. Тополя стояли в молодой листве; на лобовое стекло липла мелкая пыльца и дорожная влага. Дворники Кравченко включил, потом выключил.

— Бесполезно, — сказал он.

Виноградники начинались за окраиной села: широкими ровными рядами, на склонах, уходящих к горизонту. На самом горизонте, в дымке, стоял двугорбый профиль Бештау. За ним угадывался Эльбрус, но я не был уверен, что вижу его в самом деле, или мне кажется.

На винограднике нас встретил молодой агроном, лет двадцати восьми, худощавый, в кепке набекрень, в синем рабочем костюме. Армянин, по лицу видно. Звали его Ашот.

— Николай Трофимович, — обратился он к Кравченко по-деловому, — на седьмом участке хлороз. Похоже, питание просело. Железо или вода, пока не пойму.

— Думай, — ответил Кравченко. — К пятнице план. С расчётом по гектару.

— Сделаю.

Ашот повернулся ко мне, протянул руку. Рукопожатие у него было крепкое, как у Артура; ритм речи тоже похожий, с лёгкой инверсией.

— Павел Васильевич. Я слышал. У вас в Курской области молокопровод и колбасный цех.

— И ещё дозревочные камеры на сыр. Скоро.

— Сыр это серьёзно. У нас нет сыра. У нас зато масло. Сыр пробуем третий год, не получается.

— Закваска?

— Закваска. И температура. И дисциплина. Особенно последнее.

— А что у вас по молочному стаду? — спросил я, потому что разговор о сыре сам уходил туда.

— Триста двадцать голов. Удои ниже ваших. У нас климат: лето сухое, корма с осени слабее. Но мы не доим в рекорд. Мы доим в стабильность. Знаете формулу: лучше двенадцать литров каждый день, чем восемнадцать в среду и шесть в четверг.

— Знаю.

Ашот достал из кармана сложенный вчетверо листок: ведомость по бригаде. Цифры по доярке, по корове, по неделе. Аккуратно, в две колонки. Я просмотрел.

— У вас третья бригада по жирности сильнее нашей. Зоя?

— Зоя.

— Жир от люцерны, — кивнул Ашот. — У вас её мало.

— У нас её мало, — согласился я.

Я посмотрел на Ашота и почему-то подумал об Артуре. Не возрастом — ритмом. Та же собранность, та же привычка держать в голове не одну цифру, а всю цепочку. Через десять лет этот молодой человек, может быть, будет директором совхоза вместо Кравченко. А может, переедет в Москву, и его перемелет так же, как Артура. Невозможно угадать заранее.

— Знаете, — сказал я Кравченко, когда мы отошли от Ашота, — у меня в «Рассвете» друг почти такой же. Тоже армянин. Только постарше.

— И тоже из Москвы?

— Был. Сейчас переезжает к нам в деревню.

Кравченко глянул на меня внимательно.

— В нашем деле такие переезды против ветра. Зачем человеку из Москвы в деревню?

— Затем, что в Москве с ним обошлись плохо. А деревня простит.

— Деревня, — медленно повторил Кравченко, — простит, если заслужит. Если придёт работать, простит. Если придёт прятаться, нет.

Это была правильная формулировка. Я её запомнил.

Мы пошли вдоль ряда. Виноградная лоза была невысокая, ещё в розоватых почках; кое-где уже выпустила первые зелёные листья. Кравченко шёл медленно, ощупывал лозу.

— Хороший май. Мокрый. Грозы ночные, тёплые. Если июнь не подведёт, будет урожай как в семьдесят восьмом.

— А если подведёт?

— Если подведёт, будет как в восемьдесят первом. Тоже жить можно.

Он помолчал. Потом, не глядя на меня:

— Я слышу слухи. Про новую кампанию. По водке.

Внутренне я подобрался. Корпоративная привычка: когда собеседник заходит издалека, слушать, что он не сказал.

— Какие слухи?

— Говорят, готовят постановление. Жёсткое. Цены поднимут, продажу ограничат. И главное, будут давить виноделие. Нашего товарища спрашивают: «Зачем стране столько вина?»

Я сделал вид, что обдумываю. Внутри привычно щёлкнул управленческий счётчик, но здесь он был бесполезен. Здесь нужно было ровно столько, сколько мог сказать председатель курского колхоза, который иногда ездит в Москву и слышит обрывки.

— Николай Трофимович, я не в том кругу, чтобы знать точно. Но воздух, да. Воздух такой. Меньше продавать. Больше учить не пить.

— Учить не пить, — повторил Кравченко. — Это же лозу под топор.

— В нашей истории такое бывало.

Он остановился, оглядел ряды, уходящие к горизонту.

— Знаешь, я в этом совхозе четырнадцать лет. Виноградник не пшеница. Виноградник это двадцать лет до полного урожая. Сорт, схема посадки, орошение. Если срубишь, потом не восстановишь. Не за два года, не за пять. Никогда.

— Знаю.

— И всё же, будут?