— За что.

— За то, что Вы из меня не сделали героя. Вы из меня сделали бригадира.

Он встал. Постоял ещё секунду, глядя на пустое поле. И пошёл к УАЗу.

Я остался на пеньке.

Кузьмич нашёл меня там через час. По времени я не следил, по солнцу — солнце уже легло на западный край, у нас в августе оно к шести начинает желтеть. Кузьмич подошёл со своей стороны поля, со стороны Зоиного двора, через тропу. Сел рядом. Кепка у него была сложена пополам в руке — он её к старости начал в руке носить чаще, чем на голове.

— Палваслич. — Он не повернулся ко мне. Смотрел вперёд. — Тридцать два. Я бы — взял тридцать восемь.

— Кузьмич, ты бы взял.

— А Андрей — тридцать два.

— Андрей взял своё.

Кузьмич помолчал.

— Палваслич. Я когда сюда сорок шестом приехал — здесь брали восемь. С гектара. Восемь. Через десять лет — двенадцать. Через двадцать — двадцать два. Через тридцать — тридцать. Сейчас — тридцать два. Я не дотяну до того, чтобы тут брали пятьдесят. Но Андрей дотянет. Это я тебе говорю.

— Согласен.

Кузьмич посидел ещё с минуту. На дальней меже стояла одинокая берёза, та, которую он не спилил в восьмидесятом по моей просьбе, оставил её для тени тракторам. Кузьмич её перед уходом всегда оглядывал, как будто проверял, не свалилась ли. В этот раз тоже оглядел.

— И ещё. — Он повернулся. — Палваслич. У нас в этом году получилось не потому, что Андрей бригадирствовал второй год. У нас получилось потому, что ты с зимы знал.

Я подождал.

— Что знал, Кузьмич.

— Не моё дело — что. Моё дело — что знал. Это я тебе один раз скажу. Больше не скажу.

— Принял.

Он надел кепку, встал, отряхнул штаны от пыли и пошёл к своей тропе.

После ухода Кузьмича я остался на пеньке ещё на короткое время. Поле перед глазами было пустое и закрытое, как закрытая в правлении папка. По западному краю стерни тянулись валки соломы. Я сидел на пеньке и думал не о Чернобыле, и не о Москве, и не о завтрашней ночи в правлении с квартальными бумагами. Я думал о тридцати двух центнерах, о том, что в восемьдесят шестом по нашей области эта цифра ляжет в верхнюю треть; о том, что многие соседи сейчас, к двадцатому августа, ещё досчитывают свои потери от майской паники; о том, что Тополев уже звонил Михалёву и в ту же неделю звонил Медведев, и что практика замеров, которую мы с мая тащили как временную меру, через осень станет нормой в области, а через несколько лет, я знал по своему счёту, станет нормой в стране. Но это была мысль, на которую я в эту минуту имел право, и я её прокрутил коротко, без слов и без эмфазы, как прокручивают в голове рабочую цифру.

Потом я встал с пенька и пошёл к УАЗу.

Двадцать седьмого августа в семь утра Лёха позвонил из райбольницы: мальчик, Серёжа, три двести, пятьдесят один сантиметр; назвали в честь его отца; Маша справилась. Зинаида Фёдоровна, которая всю ночь сидела с Лёхой в коридоре, к обеду вернулась в правление, переоделась, села к счётам и до конца дня считала медленнее обычного. На той же ноте, в той же шали, в которой она восемьдесят четвёртом сидела с ним в первый раз.

К полудню того же дня позвонил Дымов.

— Павел Васильевич.

— Алексей Петрович.

— По экономическому обзору июля. У Вас по «Рассвету» — лидер по области по чистой прибыли на гектар. Восемьсот сорок рублей. Среднее по области — двести тридцать. Это первое.

— Принял.

— Второе. Стрельников на прошлой неделе докладывал в Москву. По телефону, без поездки. По уборке. Сказал — «у нас в области отработана методика весеннего и летнего контроля; есть колхозы, которые её довели до промышленного применения». Назвал Вас. По фамилии. Добавил — «председатель колхоза 'Рассвет"».

— И как Москва.

— Москва кивнула. Москва, Павел Васильевич, кивает не часто, и кивает не от уважения, а от расчёта. Я Вам это говорю, чтобы Вы это держали в голове как часть третьего пункта.

— Слушаю.

— Третье. По итогам уборки и по экономике года Семихин готовит областной семинар у Вас, на «Рассвете». Третья декада сентября. Тема — методика контроля и устойчивость хозяйства в трудный год.

— Принял.

— И четвёртое. По обкомовской кадровой сетке двигаются. К концу сентября — началу октября ожидается перестановка. Стрельников остаётся, но кадры его передвинутся. На месте Семихина будет другой человек. Фамилию пока не знаю.

Я подождал.

— Алексей Петрович. Тогда логично, что меня на семинаре попросят сказать не только за «Рассвет».

— Логично. Вас попросят сказать за область. С прицелом на Москву. Это просьба, оформленная в виде решения.

— Понял.

— Подготовьтесь, Павел Васильевич. Не как к семинару. Как к выступлению, которое потом будет цитироваться.

Я положил трубку.

В правлении было тихо. Зинаида Фёдоровна у своих счётов; за окном — двор; в коридоре кто-то прошёл, дверь скрипнула на пружине, прошёл обратно. На столе у меня лежал блокнот. Я открыл его на новой странице, поставил число — двадцать седьмое августа, среда — и одно слово ниже:

Подготовиться.

Закрыл блокнот.

Будильник я не выставлял третий день.

Просыпался сам, в начале седьмого, как привык за восемь лет в этом теле. Тело знало время; голова догоняла. На утренний свет в окне глаза открывались без удивления; на дату — не сразу.

Двадцать восьмое августа восемьдесят шестого. Четверг.

За окном уже не было серого, как в марте; стоял ровный конец лета: тот, в котором деревня в Курской области ещё держится у длинного света, но в полдень над полями уже идёт сухой август, с пылью на колёсах УАЗика и с запахом разогретой соломы у дороги.

Я лежал минуту. Считал, что сегодня.

Семинар через три недели. Четырнадцатого, двадцатого или двадцать пятого сентября; какое из чисел, Дымов обещал уточнить. Документы на «Рассвет-Плюс» у Зинаиды Фёдоровны в столе; готовы, ждут закона. Антонина после уборочной выходит на ферму третий день подряд; к обеду я её застану не в правлении, а у силоса. Кузьмич в восемь будет в кабинете, с кепкой в руке. Артур в Курске со вчерашнего; вернётся к обеду, по Бэлиной плановой проверке давления.

И главное. Запись.

Я её не забыл, но имел привычку утром перечитать. Завёл её шесть лет назад, после первой зимы, после похорон тёти Маруси. С тех пор правило: что записано перед сном, утром прочесть. Не из суеверия — из дисциплины. Любая запись, сделанная в темноте, утром выглядит иначе; и если она выдержит свет, выдержит и день.

Поднялся. Накинул байковый халат. Прошёл к окну.

Деревня. Дымы над крышами: у Антонины уже горит вторая печь, кухонная; у Лёхи Фролова нет — у них с весны бабушка приходит топить только к обеду, потому что Маша на полставки в магазине номер два, а с детьми смотрит свекровь. У Кузьмича по утрам дыма нет с мая: Тамара после Чернобыля стала топить вечером, потому что вечером чай с Кузьмичом долгий, а утром кашу разогреть и на остаточной плите.

Утренний контур дворов я читал по дыму, как Зинаида Фёдоровна — по строчкам. Это осталось у меня от привычки шесть лет назад выходить из себя и пересчитывать всё, что мог пересчитать.

Внутри было тише, чем в апреле. Тише с мая — после ночной кухни, где Валентина впервые с зимы взяла мою руку поверх своей и сказала «своих — это уже много, не казни себя». Тише после третьего замера Михалёва двадцать восьмого июля, когда стрелка на банке показала восемнадцать и Сергей Николаевич сказал слово «коридор». С того дня внутри другая норма. Не лёгкая. Точная.

В кабинете я зажёг лампу — не для света, за окном светло. Лампа у меня горит привычным движением, как у Кузьмича привычным движением снимается кепка. В августе это сигнал самому себе: рабочий день начат не с правления, а с этой минуты.

Блокнот тот же, четвёртый по счёту. Открыл на последней заполненной странице. Двадцать седьмое августа, среда, после звонка Дымова с четырьмя пунктами. Одна строка моим карандашным почерком, без подчёркивания: