Так семихинская записка, проделав полный круг — Брянск, ЦК, обком, комиссия, — вернулась в Москву в новом качестве: с областным заключением «образцово» и московским довеском «копать дальше». Ход не удался и не провалился. Он перешёл в следующую стадию, как переходит в затяжную фазу болезнь, которую не вылечили в остром периоде.

Стрельников, по дымовским сведениям, заключение прочитал, наложил «принять к сведению, опыт учесть в работе с хозяйствами области» — и этим позиция первого секретаря в нашем деле получила первое документальное оформление: формулировка «опыт учесть» в его исполнении была почти что грамотой. Семихинскую линию он отыграл у себя в области вчистую. Оставалась московская — и она была не его поля, и не моего. Она была того поля, где играют записками и особыми мнениями, и где у нас с ним — у каждого по своим причинам — союзников было меньше, чем хотелось бы.

Малому кругу я доложил итоги в среду, за чаем в правлении, и реакция круга меня порадовала больше самого заключения. Зинаида Фёдоровна выслушала про особое мнение и уточнила деловито: «Компетентные органы — это прокуратура. Значит, к весне жди запроса по старым материалам. Я подшивку восемьдесят шестого достану и освежу — там у Гаврилова копии, пусть сверяет с подлинниками, а не с тем, что ему пришлют». Мишка спросил, надо ли готовить отдельные срезы под прокурорские формы запросов, — и, получив «надо», ушёл готовить с видом человека, которому подкинули интересную задачку. Артур по телефону помолчал и сказал: «Знаешь, Дорохов, что мне нравится? Год назад мы бы гадали, что будет. Сейчас мы знаем, что будет, и знаем, что делать. Это называется — повзрослели». Я не стал уточнять, кто из нас знает больше и откуда. Взросление малого круга было настоящим, и оно было, возможно, главным результатом всей этой осады.

Вечером я подводил итог недели при свете настольной лампы. Блокнот — старый, катин подарок лежал наготове, но я досиживал последние листы старого — принял короткую запись: «Комиссия: 5:0 по документам, 0:0 по людям. Заключение — „образцово, распространять“. Особое мнение Чергинца — „копать дальше, привлечь органы“. Противник сменил инструмент: бухгалтерия не сработала — будет прокуратура». И ниже, после паузы, я записал то, что понял за эту неделю окончательно, глядя на гладкое лицо московского гостя: «Им не нужна наша вина. Им нужна наша необъяснимость. Вина — статья, а необъяснимость — страх. Статью можно закрыть. Страх можно только пересидеть — или пережить».

За окном стоял январь восемьдесят восьмого. До «копать дальше» оставалось, по моим прикидкам, месяц-полтора. До посевной — два. До Закона о кооперации — четыре. До осени, когда по всем прогнозам качнётся курс, — восемь. Расписание было плотное, но я в нём, в кои-то веки, шёл с опережением графика.

Последний лист старого блокнота я истратил той же ночью — дописал его до конца и убрал в верхний ящик стола, к январским документам прошлого года: мандату, сухоруковской записке, нининому письму. Блокнот ложился к ним по праву — он тоже стал документом эпохи, девять лет, от «коровник построен» до «им нужна наша необъяснимость». Новый, катин, в твёрдой корке, я открыл, подумал — и первой записью поставил не дело и не дату. Первой записью я поставил вопрос, на который предстояло отвечать всем оставшимся листам: «Что должно остаться, когда всё качнётся?» Ответ я знал. Но его следовало не записать. Его следовало доделать.

Прокурорский запрос пришёл двадцать пятого февраля — Гаврилову, не нам, но Гаврилов в тот же день позвонил Зинаиде Фёдоровне сам, что было с его стороны жестом, выходящим за рамки процессуальных. Запрос предписывал «провести проверку отдельных фактов хозяйственной деятельности артели „Рассвет-Плюс“ за 1986–1987 годы с учётом ранее поступивших материалов». Подпись — областная прокуратура. Основание — «обращение», без расшифровки.

«Ранее поступившие материалы» — это была та самая папка, что лежала у Гаврилова с января восемьдесят седьмого, семихинская, «отложенная производством». Год она пролежала тихо. Особое мнение Чергинца разбудило её, как будильник.

Один штрих этой проверки я отметил особо. Гаврилов, принимая документы, впервые за всё наше знакомство сказал Зинаиде Фёдоровне нечто сверх процедуры: «Передайте председателю — материалы я сверяю с подлинниками, а не с тем, что мне присылают в изложении. Так и передайте, этими словами». Зинаида Фёдоровна передала — этими словами, — и я оценил послание: районный прокурор, человек, который год держал семихинскую папку «отложенной производством» и ни разу не дал ей хода без законного основания, сообщал мне, что и дальше намерен работать по подлинникам. В мире, где готовились бить «не бухгалтерией», человек, верный процедуре, был дороже любого сочувствия.

Гаврилов запрос исполнил так, как исполняет её человек, которому процедура не нравится, но которому закон дороже настроения: затребовал у нас одиннадцать документов по списку, принял их под опись из рук Зинаиды Фёдоровны, сверил с копиями из своей папки и в десятидневный срок отписал наверх результат. Результата нам не показывали, но Дымов добыл суть: «факты, изложенные в материалах, не нашли подтверждения; финансово-хозяйственная деятельность соответствует законодательству; оснований для дальнейших процессуальных действий не имеется». Третья проверка за год — министерская, комиссионная, прокурорская — дала тот же счёт.

И в любой нормальной логике на этом следовало поставить точку. Но логика, в которой жили мы, нормальной не была, и я ждал не точки. Я ждал, куда пойдёт линия после третьего промаха. По всем правилам аппаратной баллистики после трёх промахов по цели меняют либо стрелка, либо калибр.

Сменили калибр.

Деревне о прокурорской проверке мы не объявляли, но деревня узнала — она всегда узнаёт — и отреагировала уже без прошлогоднего вставания на дыбы: буднично, почти скучая. Антонина, услышав новость от Зинаиды Фёдоровны, уточнила только: «Опять то же самое возить будете или новое чего придумали?» — и, узнав, что то же самое, вернулась к закваскам. Привычка — великая сила, и привычка к проверкам, оказывается, вырабатывается у деревни так же, как ко всему остальному: на третий раз. Меня эта будничность и радовала, и настораживала разом. Радовала — потому что страх из деревни ушёл. Настораживала — потому что я-то знал: настоящая опасность всегда приходит не с той стороны, к которой привыкли.

Малый круг проверку отработал уже без меня — буквально: я в те десять дней дважды уезжал на сессионные дела в Курск, и Зинаида Фёдоровна с Мишкой провели всю выемку и сверку самостоятельно, доложив мне результат по вечерней связи. «Одиннадцать документов, всё под опись, расхождений с нашими копиями нет», — отрапортовал Мишка тоном своего деда по матери, какого никогда не видел. Оборона работала на автомате. Это и было то «сделано» в совершенном виде, ради которого мы потратили осень.

Пятого марта Дымов позвонил с утра, и голос у него был тот самый, до-девяти-утра:

— Павел Васильевич, вчера в Москве, в одном журнале — не буду пока называть, — подписана в печать статья. Большая, теоретическая. Называется примерно так: «Кооперация: социалистическая форма или троянский конь?» Фамилий хозяйств там нет, фактуры почти нет, это не про вас писано — это писано про курс. Но это первый залп той самой группы по площадям. Выйдет к апрелю. Корытин просил передать дословно: «началось то, о чём говорили; держитесь расписания».

— И ещё, Павел Васильевич, последнее. — Дымов задержался на линии. — Я вчера видел подборку, которую готовит наш сектор печати по кооперативной теме за квартал. Так вот: тональность областной прессы по стране меняется. Не у нас — у нас после «Зари» тихо. По стране. На три положительных материала — уже два настороженных, осенью было один к пяти. Это ещё не кампания. Это смена ветра. Флюгером работает пресса, а ветер дует из тех самых кабинетов. Я к тому, что ваш календарь, который вы мне не показываете, но который у вас явно есть, — он, похоже, верный.