Я поблагодарил и положил трубку. За окном шёл мокрый мартовский снег, Лёха во дворе мастерской гонял после ремонта двигатель, всё было как всегда — и что-то уже было не как всегда. Большая машина, которую Сухоруков год назад назвал «когда курс качнётся», провернула первую шестерню. На год раньше моего расписания? Нет — я перечитал свои же записи: я ставил на осень-88 «качнётся», а на весну — «начнут пристрелку». Пристрелка началась по графику. Утешение было сомнительное, но в моём положении сомнительные утешения составляли основной рацион.

А восьмого марта — в праздник, по-семейному, с мимозой, добытой Артуром в Курске по своим каналам, — позвонил Стрельников. Сам. Домой.

— Дорохов. — Голос был рабочий, без праздника. — Поздравьте жену от меня. И зайдите завтра к десяти. Разговор есть.

Положил трубку раньше, чем я ответил. Я постоял с гудками — манера первых секретарей не ждать ответа за тридцать лет, видимо, не лечится — и вернулся к столу, где Валентина с Катей, приехавшей на праздники, накрывали чай.

— Кто? — спросила Валентина, по лицу уже понявшая, что не из простых.

— Стрельников. Завтра к десяти.

— В воскресенье?.. — Она осеклась: какие воскресенья. — «Дорохов» или «Павел Васильевич»?

Девять лет аппаратной жизни не прошли даром и для директора школы.

— «Дорохов».

— Значит, по-серьёзному, — кивнула она и долила мне чаю, и больше мы при Кате об этом не говорили.

В обком я ехал утренним рейсом, с Толиком, по дороге, которая за девять лет была выучена мной в обоих качествах — просителя и приглашённого, — и по дороге перебирал варианты предстоящего. Их было три. Стрельников мог предложить дистанцироваться — «переждите, не отсвечивайте». Мог потребовать чего-то в обмен на спокойствие — такое в его репертуаре водилось. И был третий вариант, который я считал маловероятным и который, как выяснилось через час, единственный и был настоящим. Я недооценил масштаб: думал о ходах, а человек думал об обороне на годы.

Кабинет Стрельникова я не видел год с лишним — с того январского визита после выборов. За год здесь ничего не изменилось, и сам хозяин кабинета не изменился: тот же тяжёлый порядок на столе, тот же портрет над креслом, та же манера не предлагать чай — чай у Стрельникова был знаком завершения разговора, а не начала.

— Садитесь. — Он дождался, пока сяду, и положил перед собой две бумаги, текстом вниз. — Я коротко. Первое. — Он перевернул одну: я узнал прокурорский ответ. — Это читали? Суть знаете. Закрыто. Второе. — Он перевернул вторую: машинописная копия, и по первым строкам я узнал особое мнение. — Это видели?

— Суть знаю.

— Суть, — повторил он. — Суть в том, Дорохов, что на территории моей области третий год работает хозяйство, по которому стреляют из Москвы. Не потому, что оно ворует, — оно не ворует, это теперь установлено трижды. А потому, что оно кому-то мешает самим фактом существования. И стреляют, обращаю внимание, не спрашивая меня. Через мою голову. По моей области. — Он говорил ровно, без нажима, и в этой ровности было больше тяжести, чем в ином крике. — Мне это надоело.

Он встал, прошёл к окну — за окном лежала площадь, серая, мартовская, — и продолжил, не оборачиваясь:

— Я не ваш защитник, Дорохов. Мы оба помним восемьдесят шестой год, и я не буду делать вид, что забыл. Но есть вещь, которую я понял за эти два года, наблюдая за вами. — Он обернулся. — Вы — не угроза порядку. Вы и есть порядок. Самый старомодный из всех: работа, учёт, люди на местах. А те, кто по вам стреляет, — они порядку и угрожают, потому что им нужен не порядок, им нужна правота. Любой ценой, включая цену моей области. Поэтому слушайте, что будет дальше.

Он вернулся к столу и сел.

— В конце марта я выношу ваш вопрос на бюро. Сам. По собственной инициативе. Формулировка: «О практике артельного хозяйства „Рассвет-Плюс“ и задачах распространения опыта в свете решений о кооперации». Доклад — Лысенко, содоклад — облфинотдел. На бюро будут приглашённые из Москвы — я приглашу сам, из Минсельхоза и из сектора, пусть сидят и слушают. И бюро примет решение. Какое — зависит от доклада и от вас, но я вам скажу, какое решение нужно мне: что опыт изучен, одобрен и берётся под контроль обкома. Под мой контроль, Дорохов. Понимаете механику? Пока вы — сами по себе, по вам можно стрелять как по дикому. Когда вы — позиция обкома, выстрел по вам — выстрел по мне. А по мне стрелять им пока рано.

Я понимал механику. Механика была безупречна — и безжалостна, как всё у этого человека: он не защищал меня, он присваивал. Брал под контроль то, что не смог ни сломать, ни передвинуть. Третий раунд, которого я ждал с января, выглядел вот так: не удар — поглощение.

— А цена? — спросил я. — Под контролем обкома — это как? Отчёты я и так сдаю. Что прибавится?

— Прибавится немногое, и вы это переживёте: моё имя рядом с вашим делом. — Стрельников позволил себе призрак усмешки. — Вам это не нравится, я вижу. Мне, представьте, тоже. Но арифметика, Дорохов, у нас с вами одна на двоих: порознь нас съедят по очереди — сначала вас, потом, годика через два, меня. Вместе мы — позиция. Позиции едят дольше. Иногда — не успевают доесть.

В кабинете повисла пауза, и в этой паузе я с холодной ясностью увидел всю доску. Стрельников знал — не от меня, своим чутьём зверя аппаратных лесов, — что время качается. Он строил себе оборону на ту же осень, на которую строил её я, и в его обороне мне отводился каменный угол: образцовое хозяйство, любимое прессой, проверенное трижды. Он делал ровно то, что советовал мне Корытин: переводил «делается» в «сделано», только его «сделано» включало меня.

— Согласен, — сказал я. — С одной поправкой, Валерий Иванович. На бюро докладывать буду не я и не только Лысенко. Дайте десять минут моим людям: бригадиру Кузьмичёву — по полеводству, технологу Мкртчан — по переработке. Пусть Москва послушает не председателя, которого она уже занесла в картотеку, а тех, на ком это всё стоит. Опыт — он либо людьми держится, либо никем. Вот пусть и увидят — людей.

Стрельников смотрел на меня несколько секунд, и я впервые за пять лет не смог прочитать его взгляда до конца.

— Десять минут, — сказал он наконец. — Каждому. И, Дорохов… — он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и рука его легла на стол всей ладонью, тяжело и окончательно. — Хорошо, что мы оба дожили до этого разговора. Я в восемьдесят шестом, признаться, не планировал.

Чаю он так и не предложил. Но руку — впервые с декабря восемьдесят четвёртого года — подал первым.

Андрею и Бэле о бюро я сказал в тот же вечер, собрав их в правлении, и реакции получились разные и обе правильные. Андрей сначала побледнел — «я на бюро обкома, Павел Васильевич, я же слов таких не знаю», — а потом, услышав, что говорить надо будет ровно то, что он говорит на каждой планёрке, только медленнее, упрямо сжал челюсть: «Скажу. Про поле я везде скажу». Бэла выслушала молча и спросила единственное, по-деловому: «Регламент десять минут — это с вопросами или без?» И я понял, что за неё можно не волноваться вовсе: человек, который держал министерскую комиссию и сто председателей, обком переживёт.

Кузьмичу я рассказал отдельно — не на правах бригадирова отца, а на правах человека, чьё мнение в этом деле весило особо. Он выслушал про стрельниковскую механику, помолчал свои положенные полминуты и вынес вердикт, который я записал в новый блокнот вторым пунктом: «Под крышу встать — не грех, Палваслич, когда град идёт. Грех — крышу с домом перепутать. Ты не перепутаешь, я тебя девять лет знаю. А град — он кончится». И добавил, уже про Андрея, с тщательно спрятанной гордостью: «Парню перед большими людьми сказать про землю — это правильно. Пусть привыкает. Ему после нас договаривать».

Домой я возвращался сквозь мартовскую распутицу, и Толик дважды объезжал раскисшие участки по обочине, ворча на грейдер, а я сидел и перекладывал в голове состоявшееся.