Время в Ольховке текло незаметно, как вода в ручье — вроде бы медленно, но оглянешься — и уже несколько лет прошло. Наш новый дом перестал быть новым, оброс пристройками, поленницей у крыльца и вьющейся киви над входом. Баня почернела от времени, но внутри пахла так же сладко — деревом и горячим камнем. Колодец обзавёлся резным навесом, а туалетная будка — горшком с геранью, который Рута поставила у входа «для запаха». Деревня изменилась вместе с нами. У Берты во дворе росло два апельсиновых деревца — она купила саженец три года назад, и теперь они плодоносили, правда плоды были мельче моих, но такие же оранжевые и пахучие. У Гарма у ручья поднялась целая рощица банановых пальм, и он всем рассказывал, что это я его научила. Почти в каждом дворе теперь зеленели киви, лимонная мята или что-то ещё из моих южных питомцев. Люди берегли их, укрывали на зиму, советовались со мной, если листья начинали желтеть. Ольховка стала зелёной и диковинной, как маленький южный сад, затерянный среди северных лесов. Сахарную свёклу мы хранили в секрете — так договорились с графом. Технологию знали только наши крестьяне и несколько человек из соседних деревень, которые дали слово молчать. В Калиновке, например, тоже выращивали свёклу, но обычную, кормовую, а про сахар только догадывались. Граф был доволен: сахар продавали, деньги текли, и моя доля с каждым годом становилась всё увесистее. Первый год ушёл на то, чтобы наладить производство и обучить людей. Второй год принёс первый настоящий доход — пять золотых. А за третий год, когда всё заработало в полную силу, моя доля составила уже восемь золотых. Дети выросли. Я всё ещё называла их детьми по привычке, но Тим теперь был мне по плечо и ломал голос, когда кричал на кур. Он стал главным рыбаком в доме, оттеснив Ивена, который теперь больше занимался полем и сахарным делом. Ивен превратился в широкоплечего, молчаливого мужчину с отцовскими руками и материнским терпением. Ему уже перевалило за двадцать, и деревенские девушки поглядывали на него с интересом, но он только отмахивался — некогда. Рута расцвела. Её травник разросся до настоящей книги в самодельном переплёте, и она знала о растениях больше, чем я могла вспомнить из своего прошлого мира. Лиска, самая тихая, стала лучшей пряхой в семье и теперь учила младших девочек из деревни. А Мора… Мора помолодела. Сытая жизнь, новая одежда и уверенность в завтрашнем дне сделали то, чего не могла сделать никакая магия — она смеялась. Часто и открыто. Я смотрела на них и не верила, что когда-то мы ютились в покосившейся избе и умирали с голоду. В то утро всё началось со странностей. Я проснулась позже обычного — петух, наш золотистый горлопан, который давно уже не облезлый, а царственный, орал в шесть, но я так устала накануне, что проспала даже его крик. Когда я вышла к завтраку, Мора странно на меня посмотрела и быстро отвернулась к печи. Тим, который как раз наливал себе молоко, поперхнулся и закашлялся. Рута и Лиска переглянулись и замолчали.Я смотрела на них и не верила, что когда-то мы ютились в покосившейся избе и умирали с голоду. В то утро всё началось со странностей. Я проснулась позже обычного — петух, наш золотистый горлопан, который давно уже не облезлый, а царственный, орал в шесть, но я так устала накануне, что проспала даже его крик. Когда я вышла к завтраку, Мора странно на меня посмотрела и быстро отвернулась к печи. Тим, который как раз наливал себе молоко, поперхнулся и закашлялся. Рута и Лиска переглянулись и замолчали. — Что? — спросила я, оглядывая себя. — У меня сажа на носу? — Нет, — хором ответили они и замолчали снова. Я села за стол, взяла краюху хлеба и заметила, что Ивен, который вошёл с улицы, тут же сделал строгое лицо, словно его поймали на месте преступления. За его спиной маячил Тим и делал какие-то знаки руками. При виде меня Тим сунул что-то за пазуху и с независимым видом пошёл к двери. — Что происходит? — спросила я. — Ничего, — ответил Ивен, уставившись в потолок. — Точно? — Угу. Я пожала плечами и занялась делами. Сегодня мне нужно было сходить в соседнюю деревню — у одного из крестьян, что учился у нас сахарному делу, начали желтеть листья у свёклы, и он просил посмотреть. Я собрала корзину с травами, накинула куртку и вышла. День прошёл в работе. Свёкла оказалась не больной, а просто пересушенной — я показала, как наладить полив из бочек, поговорила с землёй, попросила её поделиться влагой с корнями. Крестьянин угостил меня обедом, и я вернулась в Ольховку уже к вечеру. В доме было подозрительно тихо. Никто не встретил меня у калитки, даже Тим не выскочил с криком «Верба пришла!». Я нахмурилась и толкнула дверь. — С днём рождения!Грохнуло так, что я подпрыгнула. В общей комнате горели все лучины сразу, на столе стояли пироги — настоящие, с яблоками и мёдом, — и большая миска с вареньем из прошлогодних апельсинов. Вся семья стояла полукругом: Мора в новом платье, Рута с цветочным венком в руках, Лиска с вышитым полотенцем, Тим, подпрыгивающий от нетерпения, и Ивен, который смущённо улыбался. Даже отец выбрался из своей комнаты и сидел на тележке у печи, держа в руках какой-то свёрток. — Вы чего? — я всё ещё стояла на пороге, не понимая. — День рождения, — повторила Мора. — Твой. — Мой? — я нахмурилась, пытаясь сообразить, какое сегодня число и почему я о нём забыла. — Сегодня тебе восемнадцать, — сказала Рута, выходя вперёд и надевая мне на голову венок. — Ты что, забыла? У нас всегда отмечают шесть, двенадцать и восемнадцать. Это самый важный день — когда ребёнок становится взрослым. — А потом уже круглые даты — двадцать, тридцать и так далее, — добавила Мора. — Но восемнадцать — особенное. Сегодня ты взрослая. Я стояла и хлопала глазами. В прошлой жизни я не очень любила дни рождения — суета, гости, обязательные звонки. Но здесь, в этом доме, когда вся семья смотрела на меня сияющими глазами, я вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. — Вы... вы ради меня всё это устроили? — А ради кого же ещё? — фыркнул Тим. — Не ради петуха же! Петух, услышав знакомое слово, издал с улицы короткое «кукареку», и все засмеялись. Пироги были великолепны. Яблочный — с корицей, которую мы купили у южного купца. Медовый — с орехами. И ещё один, маленький, который Рута испекла сама — с травами, «для здоровья». Я ела и не могла остановиться, а потом мне начали дарить подарки. Мора подарила мне новое платье — синее, с вышивкой по вороту, которое она шила по вечерам последние две недели. «Я так и знала, что ты замечаешь, — сказала она с улыбкой, — но молчала». Рута вручила мне свой травник — тот самый, который писала три года. «Теперь это твоя книга, — сказала она. — Я написала её для тебя». Лиска подарила вышитое полотенце с цветами и колосьями. Ивен, краснея, протянул мне деревянную шкатулку, которую сам вырезал и покрыл лаком. «Для твоих семян», — буркнул он. Тим подарил мне свистульку в виде птички. «Это чтобы ты нас звала, когда далеко уходишь», — объяснил он.А отец подкатился на своей тележке и положил мне в руки деревянный гребень. Тонкая работа, с резными листьями по ободку. — Это я сам, — сказал он. — Три месяца резал. Носи. Я взяла гребень в руки и провела пальцем по резным листьям. Они были гладкими, тёплыми, живыми. И тут я заплакала. Не так, как плачут от горя, — а тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам. Мора обняла меня, Рута прижалась с другой стороны, и какое-то время мы стояли так, сбившись в кучу, а Тим кричал: «Эй, а я? Я тоже хочу обниматься!» Потом мы пили чай с сахаром, и я рассказывала им, как прошёл мой день, а они рассказывали, как готовили праздник и как Тим чуть не спалил пирог, потому что хотел «помочь». Было тепло, уютно и радостно. Когда пироги кончились и все начали убирать со стола, отец тронул меня за рукав. — Верба, — сказал он тихо. — Выйдем на крыльцо. Поговорить надо. Я посмотрела на него и сразу поняла: разговор будет серьёзным. Он никогда не просил выйти поговорить — обычно всё обсуждали за столом, при всех. На крыльце было холодно. Осенние звёзды горели ярко, и от земли поднимался запах влажной листвы. Отец выкатился на тележке, укутался в тулуп и долго молчал, глядя на звёзды. — Ты знаешь, что у магов в нашем королевстве особый статус? — спросил он наконец. — Слышала, — ответила я. — Что-то про титулы. — Да. Любой, у кого открылся дар, автоматически получает безземельный дворянский титул. Это значит, что ты теперь не крестьянка, а благородная. Титул не приносит земли, но даёт права. И обязанности. Я молчала. Отец вздохнул. — Граф сообщил мне на прошлой неделе. Он обязан доложить короне о каждом маге на своих землях. И он доложил. О тебе теперь знают в столице. И по закону... Он замолчал, подбирая слова. — По закону, — продолжил он, — граф должен тебя женить. Точнее, выдать замуж. Маги не могут оставаться незамужними после восемнадцати — считается, что дар должен передаваться по наследству. Граф имеет право подобрать тебе мужа. Я почувствовала, как внутри всё холодеет. — Но есть другой путь, — быстро сказал отец. — Ты можешь уехать в академию. В столице есть Королевская Академия Дара. Туда принимают всех, у кого есть способности. Учёба длится пять лет. Если платить за обучение — ты ничего не должна и после выпуска вольна делать что хочешь. Если учиться бесплатно — потом пять лет отрабатываешь на государство. Но в обоих случаях, пока ты в академии, никто не может тебя женить или принудить к чему-либо. Ты будешь под защитой короны. — А если я не поеду? Отец помолчал.— Граф не злой человек. Он не станет тебя неволить. Но закон есть закон. Рано или поздно найдут жениха. А так — у тебя будет пять лет свободы. И титул, который ты получишь в академии, будет выше, чем тот, что дают просто за дар. Ты станешь полноправным магом. Я смотрела на звёзды и молчала. Академия. Пять лет. Вдали от дома, от семьи, от полей, которые я подняла своими руками. От бани, в которой мы парились по субботам. От петуха, который орёт в шесть. От Руты с её травником и Тима с его свистулькой. — Сколько стоит платное обучение? — спросила я. — Два золотых в год. Десять за всё время. Десять золотых. У нас было почти тринадцать. После трёх лет сахарных выплат и моих заработков мы накопили достаточно. Хватило бы и на академию, и на жизнь семьи на несколько лет вперёд. — Я поеду, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — По платному. Чтобы ничего не должна. Отец кивнул. Он не стал спорить — видимо, ждал такого ответа. — Я знал, что ты так скажешь, — тихо произнёс он. — Но я хотел, чтобы ты решила сама. Мы ещё долго сидели на крыльце, глядя на звёзды. Я думала о том, что когда-то я мечтала только о том, чтобы накормить семью. А теперь мне нужно выбирать между домом и будущим. И, кажется, я знаю, что делать. Отец просто взял меня за руку своей большой, грубой ладонью, и мы сидели так, пока звёзды не появились. Но вечер на этом не закончился. За плетнём послышались шаги, смех и приглушённые голоса. Я подняла голову и увидела, как по дороге к нашему дому идёт целая толпа — парни и девушки из Ольховки, с факелами в руках, в накинутых на плечи тулупах. Впереди шёл Дарен, тот самый, что когда-то первым пришёл в мою зимнюю школу, а теперь стал взрослым мужиком с окладистой бородой. Рядом с ним — его жена, а за ними — Берта, Гарм, Ильда и ещё множество знакомых лиц. — Верба! — крикнул Дарен. — Выходи! День рождения — это не только за столом сидеть! Я растерянно оглянулась на отца, но тот только усмехнулся и кивнул. — Иди. Это твой праздник. Тим и Рута уже выскочили на улицу без всяких уговоров. Ивен накинул куртку и пошёл следом. Мора, выглянув из двери, всплеснула руками и засмеялась. Меня подхватили под руки и потащили к реке. Факелы горели ярко, разгоняя осеннюю тьму, и в их свете лица казались золотыми и радостными. У реки уже был сложен большой костёр — Берта и Гарм, оказывается, готовили его с самого утра. Сухие ветки, облитые смолой, занялись быстро, и через минуту над водой поднялся столб огня, осветивший берег и отблески в тёмной воде. — Хоровод! — скомандовал кто-то. Меня втащили в круг. Мы взялись за руки и пошли по кругу, сначала медленно, потом быстрее. Кто-то запел старую деревенскую песню, которую я слышала впервые, но мотив был простым и запоминался с первых нот. Тим плясал в кругу, размахивая факелом. Рута смеялась, её травник наконец-то был забыт, и она просто была молодой девушкой на празднике. Я кружилась в хороводе, и холодный осенний воздух обжигал щёки, а от костра тянуло теплом и дымом. Вокруг были люди, которых я знала, которых я учила, которым помогала. Они пришли не потому, что должны были, — они пришли, потому что хотели. И от этого было так хорошо, что хотелось смеяться. Потом хоровод распался, и все начали танцевать парами. Ивен, краснея, пригласил какую-то девушку, и она, кажется, была не против. Тим плясал с двумя подружками сразу, путаясь в ногах. Даже Рута вышла в круг, и Дарен галантно поклонился ей, приглашая на танец.А я стояла у костра, смотрела на огонь и на людей, которых любила, и думала: вот оно, счастье. Не громкое, не ярмарочное, а тихое, домашнее, деревенское. То, ради которого стоит жить. Бриония, невидимая для всех, сидела на моём плече и тоже смотрела на костёр. — Ну что, — сказала она тихо, — готова к новому пути? — Готова, — ответила я. — Но сначала — зима. И весна. И ещё немного времени с ними. Фея кивнула и замолчала. Костёр горел, звёзды сияли, и где-то в лесу ухала сова. А я стояла и думала, что как бы ни сложилась моя жизнь дальше, этот вечер я запомню навсегда.