— А я тебя в Москве и не встретил.

— Москва большая. В ней и не такие расходятся. — Он усмехнулся.

Тополев посмотрел в окно. За окном проходила Орловская область: поля, серые, осенние, с редкими ёлками у дорог. Я знал эти виды наизусть.

— Дорохов. — Тополев понизил голос, чтобы не слышали те двое. — Я тебе ещё на вокзале хотел сказать, в коридоре, да не догнал. Скажу сейчас.

— Говори.

— В области поговаривают — тебя в депутаты.

Я не пошевелился. Двое командированных за плечом Тополева продолжали своё; нас они не слушали.

— От кого слышал?

— Не от себя, это точно. — Он усмехнулся, без веселья. — У нас в Медведевском райкомовский один в столовой соседу рассказывал. Я мимо шёл, в понедельник. Не подслушивал — само в уши попало.

Мы помолчали минуту.

— Я этого решения ещё не принял, Тополев.

— Да знаю, что не принял. И говорю тебе не затем, чтоб подтолкнуть. Говорю затем, что в районе уже говорят. До тебя такое доходит последним — так всегда. До меня дошло вчера. Вот, думаю, доеду — скажу.

— Спасибо, что сказал.

Тополев снова посмотрел в окно. Я тоже.

Поезд тихо тряхнуло на стрелке.

К двум часам мы должны были быть в Курске. Дома — к четырём. У Корытина в кармане у меня лежал листок с номером юриста, в чемодане — папка с пометками. На столе в Москве — уже не лежало ничего; визит был закрыт.

«В области говорят — Вас в депутаты».

Фразы такой я в Москве вчера не слышал ни от Корытина, ни от Виктора Петровича, ни от Михаила Сергеевича. Они её обошли; либо не знали, либо знали и не сказали. И теперь — её произносит мне Тополев, в купе, на перегоне между Орлом и Курском.

Это означало, что разговор уже идёт. Не у меня в голове; в районе.

Я закрыл «Известия» и положил их на полку.

Тополев на меня глянул.

— Это не для протокола, Тополев. Сам понимаешь.

— Сам понимаю. В районе с моих слов никто ничего не услышит.

— Верю.

Поезд шёл без срывов. За окном уплывали поля.

До Курска оставалось полтора часа.

Я не закрыл глаза; не открывал блокнот. Сидел.

«Меньше говорите. Больше делайте».

Формула, которую мне дали вечером в среду. К полудню четверга к ней добавилась вторая формула, не Михаила Сергеевича, но не менее точная:

«В области говорят — Вас в депутаты».

Между этими двумя формулами лежал весь мой ноябрь, весь декабрь и весь январь. И вся работа, которую к ним нужно было сделать.

Поезд тихо подходил к Курску.

Семнадцатого ноября в понедельник Зинаида Фёдоровна принесла ко мне в кабинет тёмно-серую папку без надписи.

— Вот. Готова, Павел Васильевич. — Она держала папку обеими руками, как держат не бумагу, а что-то, что может расплескаться. — Полтора месяца её собирала. Кладу Вам на стол — и, честно скажу, рука не сразу разжалась.

Папка была плотная, на тесёмках. Внутри — основной устав «Рассвет-Плюса» в трёх экземплярах под копирку, протокол общего собрания работников от четвёртого октября, обоснование экономической целесообразности на двенадцати листах с цифрами за пять лет (от восемьдесят первого по восемьдесят шестой по позициям), и в конце — четыре приложения по конкретным видам деятельности артели: переработка молока, переработка мяса, овощная линия, торговля собственным продуктом через магазин номер два.

Зинаида положила папку передо мной. Села на стул у окна — прямо, не откидываясь.

— Я проверила всё трижды: на прошлой неделе, в среду и вчера. Цифры сходятся со сводками по молоку, по зерну и по мясу — за все пять лет, до копейки. Октябрьские поправки внесены. Будут у Кагановского замечания по уставу — у меня для правки запасной экземпляр готов.

— А сам Кагановский где?

— В Москве. Я звонила ему в пятницу через междугороднюю. Он попросил два дня на чтение — сегодня после обеда позвоню за ответом.

Я открыл папку. Не на первой странице — на двенадцатой, где у Зинаиды стояла итоговая таблица по экономике артели за пять лет. Графы её собственные; я их видел в августовском черновике, потом в октябрьском. Сейчас — последний вариант, с поправками.

— Рост по подсобным — двенадцать процентов. Не ошиблись?

— Не ошиблась. Двенадцать точно, этот столбец я пересчитывала дважды. И себестоимость молочного жира выше на восемь — тоже проверено, можете на цифру не щуриться.

— Я не щурюсь. Я любуюсь.

— Любуйтесь на здоровье. — Уголок рта у неё дрогнул; для Зинаиды это была улыбка. — Только любоваться будете в декабре, а сегодня у меня к Вам ещё вопрос. Не по уставу. Тимофееву по резолюции — когда звоните?

— Сегодня после обеда. Кагановский — следом.

— Тогда у меня всё сходится.

Она встала, не уточняя дальше. У неё с пятницы в правлении я заметил особую тишину; не нервную, рабочую. Зинаида знала про предстоящий вторник лучше многих в районе. Среды она ждала так же, как я.

К одиннадцати тридцати я позвонил Тимофееву.

Секретарша подняла трубку на втором гудке.

— Алексей Михайлович у Вас?

— У себя. Минуту.

Тимофеев взял через двадцать секунд.

— Павел Васильевич.

— Алексей Михайлович. У меня к Вам по артели. Документы у нашей бухгалтерии готовы; регистрация — первая декада декабря, по моему плану. Корытин из Минсельхоза рекомендовал, чтобы по одной позиции на наших бумагах стояла Ваша резолюция «ознакомлен». Не «согласовано». Просто «ознакомлен».

В трубке короткая пауза. У Тимофеева она была не подготовительной — рабочей. Он секунду делал то же, что я: прокручивал в голове формулировку.

— «Ознакомлен» — стандартная резолюция для документов, поступивших мне на ознакомление. Под такую резолюцию я подпишу. Когда нужны бумаги?

— Привезу сам в четверг или в пятницу. К Вам, не через секретаря.

— В четверг — занят с утра до трёх. С трёх свободен. Если в четыре придёте, поставлю при Вас.

— В четыре.

— И ещё, Павел Васильевич. Я Вашу регистрацию буду читать не как формальность. Если найду в уставе пункт, который мне покажется рискованным — скажу. Корытину передадите.

— Передам.

— Тогда — до четверга.

— До четверга.

В трубке щёлкнуло.

Я положил трубку. Записал в блокнот:

Четверг, 20 ноября, 16:00 — Тимофеев. Резолюция.

Закрыл.

С Кагановским связалась Зинаида в час дня. Юрист прочёл устав за выходные, пометки у него были на четырёх страницах; пометки минорные, по формулировкам, без структурных правок. Зинаида записывала продиктованные исправления больше часа; к трём дня она вышла из бухгалтерии с переписанными страницами в руке.

— Кагановский диктовал час с лишним. Замечания мелкие, по словам, но и мелкие надо вписать ровно. Перепечатаю набело за два дня.

— Тогда в четверг к Тимофееву повезу уже правленую.

— Правленую и повезёте. К четвергу всё будет.

К пяти вечера в правлении наступила обычная сумеречная тишина понедельника. Семёныч сидел в углу секретарской на табурете, без кисета; перед ним — пустой стакан с чаинками. Тётя Вера ушла домой. Зинаида работала в бухгалтерии при настольной лампе; машинка стучала ровно, без сбоев.

Я остался в кабинете один. Лампа горела. За окном начинался ноябрьский вечер, серый, с редкой моросью на стекле; температура чуть ниже нуля, к утру обещали тонкий ледок на лужах.

Я не открывал его. Сидел и думал про среду.

Закон об индивидуальной трудовой деятельности должен был выйти на Верховный Совет в среду девятнадцатого ноября. Я этот срок знал заранее не из газет; из памяти. В моей прежней работе, ещё до этого тела, я в две тысячи десятых годах читал об этом законе как об историческом маркере: «первый шаг советской экономики к легализации частной инициативы». Тогда я читал его как абстрактную справку. Сейчас он был — конкретным моим документом, по которому в декабре я регистрировал артель.

Историческое и личное у меня в восьмой год в этом теле сошлись в одну точку. Это сошлось не впервые; впервые было десятого ноября восемьдесят второго, со смертью Брежнева; потом — двадцать шестого апреля восемьдесят шестого, с Чернобылем. Сейчас — третий раз.