— Дорохов.

— Михаил Сергеевич.

Он не подал руки; и я не стал её протягивать. У него с апреля восемьдесят пятого года была эта особенность — не подавать руки при входе. Не из брезгливости. Из дисциплины: его руку в кабинете высоко-должностном привыкали узнавать, и подавать её случайному человеку в чужой квартире он не считал нужным.

Сел на стул у двери, не за круглый стол. Левин на свой стул. Я остался на своём.

— Я задержу Вас на двадцать минут, — сказал Михаил Сергеевич. — После — уйду. Виктор Петрович на кухне останется; он Вам передаст, если будут вопросы.

— Эти двадцать минут — Ваши, Михаил Сергеевич.

Он смотрел на меня одну секунду. В этой секунде у него было что-то такое, что я не успел разобрать; не приветствие, не оценка. Сосредоточенный взгляд человека, который вспоминает все цифры по моему делу сразу.

— Дорохов. Я Ваше выступление двадцатого сентября прочёл по стенограмме. Стенограмма пришла ко мне в начале октября. Прочёл два раза.

— Спасибо, Михаил Сергеевич.

— Я не хвалю. Я говорю — прочёл. Это другое.

— Понимаю.

— Я Вам сегодня скажу три коротких вещи. Слушайте.

Я не двигался.

— Первое. Ваше выступление было услышано. В двух местах, о которых я Вам не назову. Но услышано серьёзно. Это означает, что в ближайшие двенадцать месяцев Ваше имя будет звучать в разговорах, где Вас не будет. По одному звуку нейтрально. По другому критически. По третьему попытательно. Вы должны заранее знать, что все три звука это не Ваша работа. Рабочая нагрузка имени.

— Услышал. Три звука — и ни один не моя работа. Запомнил.

— Второе. По «Рассвет-Плюсу». Корытин Вам сегодня говорил конкретно. Я добавлю одну вещь. После регистрации не сразу выходите с расширением. Не давайте новых публичных поводов до начала восемьдесят седьмого. Если в декабре у вас будут просьбы из соседних областей, отвечайте формально, без визитов. Пусть Ваш декабрь будет тихим. Это важно не только для Вас. Это важно для того, чтобы вокруг Вас не построилась группа, к которой можно прицепить ярлык.

— Декабрь будет тихим. У меня на декабрь и так одна задача — артель. Без шума.

Он сделал короткую паузу. Не запинку — отметку.

— И третье.

В комнате стало тише, чем было.

— Дорохов. Помните о тех, кто не на свету. У Вас в Курске Дымов, Тимофеев, Зинаида Фёдоровна, Кузьмич. У Вас в Москве Корытин, Левин, частично я. У каждого из этих людей за Вами стоит не только Ваше дело. У каждого стоит то, что они с Вами связаны лично. В моменте оценки им предъявят это лично. Не «Дорохов и его эксперимент»; «Дорохов и его связь с Х». Это будет; и это будет конкретным; и это, возможно, будет уже в восемьдесят восьмом году. Я Вам это говорю не для того, чтобы Вас пугать. Я говорю, чтобы Вы держали этих людей в голове как самостоятельную нагрузку.

Он посмотрел на меня.

— И теперь — последнее. Меньше говорите. Больше делайте. Я слежу за Вами не из любопытства.

Тишина.

Я смотрел на него. Я знал, что эта тишина рабочая; в ней не нужно было отвечать сразу. У Михаила Сергеевича на эту тишину было своё рабочее правило: дать собеседнику секунду на запись.

— Принимаю, Михаил Сергеевич.

— Это всё. Извините, что заставил Вас лететь сюда вечером в среду; так получилось.

Он встал. Левин встал. Я тоже встал.

— Удачи, Дорохов.

— Спасибо.

Он не подал руки на выход тоже. Левин проводил его до двери. Закрылась она тихо, без щёлка.

Я постоял у стула.

Виктор Петрович из кухни вернулся не сразу — дал той минуте осесть. Вошёл, налил себе ещё чая, сел напротив.

— Двадцать минут, — сказал он. Не спросил — отметил. — На две дольше, чем он обычно даёт. Я за такими вещами слежу по часам, привычка ЦЭМИ. Значит, у него к Вам было плотно.

— Плотно. Три вещи, все короткие — и ни одной лишней.

— У него лишних и не бывает. — Виктор Петрович отпил чая. — Он и приходит-то раз в год, ровно тогда, когда без него не обойтись.

Я допил остаток чая. Левин вернулся.

— Павел Васильевич, ещё чай?

— Спасибо, Давид Самуилович. Я пойду в гостиницу. У меня утром поезд.

— Тогда до следующей встречи. Когда, не знаю; будет повод.

— Будет повод.

Я надел пальто в коридоре. Виктор Петрович и Левин стояли в гостиной. На пороге я обернулся.

— Виктор Петрович.

— Да.

— Если по линии прокурорского надзора в восемьдесят восьмом, я выйду на Вас. Если в восемьдесят восьмом Вы будете там же, где сейчас.

Он посмотрел на меня одну секунду.

— Если буду — выйдете.

— Принято.

Я вышел.

В лифте лифтёрша на меня не смотрела. Я ей кивнул; она ответила тонким движением шеи.

На улице было десять минут одиннадцатого. Москва вечерняя пустая, фонари жёлтые, асфальт сухой. Я пошёл в сторону гостиницы пешком; до неё минут двадцать пять, но мне нужно было дать голове пройти эту дорогу самой, без троллейбуса и без машины.

В гостинице сел за стол у окна. Открыл блокнот. Записал в три строки:

Корытин: декабрь, первая декада, не позже 15. Кагановский. Тимофеев — «ознакомлен».

Виктор Петрович: 88-й — Закон о кооперации. Развилка артели. Если по надзору — выйти на него.

Михаил Сергеевич: меньше говорите, больше делайте. Не любопытство.

Перечитал.

«Меньше говорите, больше делайте» — не совет. Инструкция. У Михаила Сергеевича на разнице между советом и инструкцией была граница; он её соблюдал. Сегодня инструкция.

«Я слежу за Вами не из любопытства» — не угроза. Формула того, что у меня в Москве есть наблюдатель с собственной долей в моём деле. Доли он не назвал; и это правильно. Если бы назвал, стало бы рычагом для обеих сторон, и обе стороны это знают.

И третье, про людей, которые «не на свету».

Я их за день перебрал по очереди: Дымов, Тимофеев, Зинаида, Кузьмич, Корытин, Левин, Виктор Петрович. У каждого из них, как сказал Михаил Сергеевич, за моим делом стоит личная нагрузка. Не профессиональная, личная. И эта нагрузка в восемьдесят восьмом году, в случае атаки на меня, ляжет на них.

Я к этой мысли не привыкал. Я её знал; я её носил с восьмидесятого года, когда впервые понял, что моё знание будущего не суперспособность, а распределённая ответственность. У меня в этом теле было без надрыва столько друзей и союзников, сколько готов был держать на себе. Михаил Сергеевич сегодня дал мне понять, что у моих друзей у каждого свой счётчик; и этот счётчик они держат осознанно.

Я закрыл его.

Лёг, не раздеваясь.

Через стену слышались чужие звуки: где-то в соседнем номере работало радио, у дежурной по этажу шёл разговор по телефону, в коридоре проехал кто-то на тележке для белья. Звуки в министерской гостинице мне были знакомы по двум прошлым поездкам; и сейчас они меня успокаивали.

К двенадцати я уснул.

Утром поезд на Курск отправлялся в восемь сорок.

Я был на вокзале в восемь пятнадцать. Чемодан тот же, на полразмера тяжелее, чем вчера: добавилась тонкая папка от Корытина и листок с номером Кагановского. Билет тот же, что туда: купе, два часа сорок минут до Орла, потом полтора часа до Курска, итого четыре часа до конечной.

В купе на этот раз сидели трое: я и двое командированных, оба молодые, в одинаковых серых пальто, переговаривавшиеся на тему планов поставок строительных материалов в Воронежскую область. Я не вмешивался; сел у окна, открыл «Известия», купленные на вокзале, и читал; передовица была про животноводство, я её прочёл по диагонали.

К Орлу к одиннадцати двадцати в купе зашёл новый пассажир.

Тополев.

Не один. С чемоданчиком, в пальто, в кепке. Зашёл, увидел меня, остановился.

— Дорохов? — Тополев остановился в дверях купе, не сразу поверив. — Вот так встреча. Я-то думал, до Курска один доеду.

— Садись, Тополев, место у окна свободно. Ты откуда — из Москвы?

— Из Москвы. — Он закинул чемоданчик на полку, сел у окна напротив меня. Двое командированных переглянулись, но не вмешались. — И у меня там было дело, два дня. По молоку. Консультировался у Минсельхоза по молочному цеху — не у Корытина, у другого отдела. Ночевал у двоюродного, а сегодня вот домой.