Я разложил чемодан, вынул вторую папку, для вечера у Левина. Третья сорочка, чистая, мне на сегодня не понадобится; останется завтра в дорогу. До семи у меня было часов восемь свободного времени.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, поверх покрывала. Глаза закрыл, но спать не собирался; голове нужно было прокрутить разговор с Корытиным ещё раз, потом настроиться на вечер.

Из московской поездки в восемьдесят пятом году у меня осталась рабочая привычка перед серьёзными разговорами лежать в номере час-два, не двигаясь. Так у меня перед глазами разговор укладывался ровнее, чем за столом.

К двум часам встал. Спустился вниз, в гостиничную столовую; пообедал; вернулся в номер. В четыре сел за блокнот, записал три строки по Корытину:

Декабрь, первая декада, не позже 15. Кагановский — телефон. Тимофеев — «ознакомлен».

В шесть пятнадцать вышел из гостиницы. До Тверской две остановки на троллейбусе, потом семь минут пешком. Я троллейбусом не поехал; пошёл пешком от самого Орликова. В Москве в октябре в семь часов вечера было ровно темно; на улицах горели фонари, шли поздние прохожие, у Кремля было пусто, как всегда вечером в будний день.

Дом Левина на Тверской знал: четвёртый подъезд, четвёртый этаж, дверь напротив лифта. Лифт работал; за лифтёра пожилая женщина в платке, я её помнил по апрелю восемьдесят пятого; она меня тоже узнала, кивнула.

К квартире подошёл в семь.

Открыл сам Левин.

— Павел Васильевич. Дорохов.

— Давид Самуилович.

Левин за полтора года не сильно изменился. Шестьдесят второй год, среднего роста, в свитере серого цвета поверх рубашки, в очках в круглой оправе. Лицо академическое, чуть усталое; глаза внимательные, как у человека, который смотрит на каждого нового собеседника как на возможную статью.

— Заходите. Виктор Петрович уже здесь. Чай или кофе?

— Чай.

В гостиной у круглого стола сидел Виктор Петрович. Сорок шесть лет, в джинсах и толстом сером свитере (на этот раз водолазка под свитером, к октябрю), бороду чуть удлинил с весны. У него на колене лежала тонкая папка; на столе стакан чёрного чая в подстаканнике.

— Дорохов.

— Виктор Петрович.

Сели. Левин сел не сразу: пошёл на кухню к чайнику. Чай я попросил без сахара; в Москве в эти годы у Левина чай был грузинский, второго сорта, не лучше нашего рассветовского, но Левин его готовил по-своему: заваривал крепче и наливал на треть стакана, доливая кипятком. Я к этой манере привык.

— Павел Васильевич, — начал Виктор Петрович, не дожидаясь Левина. — Я Вашу брошюру с областного семинара прочёл. Корытин дал. Сильная.

— Спасибо.

— Сильная в одном: в том, что Вы её сделали целиком из цифр. У нас в ЦЭМИ за последний год было три попытки написать похожее. Все три провалились на том, что авторы добавляли «социалистическое содержание». У Вас этого нет; у Вас содержание экономическое. Редкость.

— У меня содержание производственное. Не экономическое.

— Это одно и то же, если считаются цифры. У Вас цифры считаются. Значит — экономическое.

Я не стал спорить. У Виктора Петровича была своя терминология; в его системе «экономическое» означало «количественное и проверяемое». В моей системе — то же самое называлось «производственным». Разница была в институциональной школе, не в смысле.

Левин принёс чайник. Налил мне чай в стакан с подстаканником; стакан старый, мельхиор стёртый, с гербом ЦЭМИ. Не государственным; институтским.

— Продолжайте, Виктор Петрович.

Виктор Петрович открыл свою папку.

— У меня к Вам два соображения. Первое про регистрацию. Не как у Корытина: он Вас инструктирует, как сделать. Я скажу — что будет потом. Через восемнадцать месяцев, летом восемьдесят восьмого, выйдет Закон о кооперации. Полноценная юридическая форма с правом наёмного труда и широкой свободой видов деятельности. До этого закона ваша артель будет работать в серой зоне: формально по подзаконным актам ИТД, фактически как кооператив без статуса.

— Полтора года в серой зоне. Переживём — работать без готовой формы мне не впервой.

— В восемьдесят восьмом закон о кооперации откроет регистрацию полноценных кооперативов. И тут вопрос: что Вы будете делать с «Рассвет-Плюсом». Если переоформлять, Вы попадаете в общий поток новых кооперативов и теряете два года истории; если оставлять «старую артель», у Вас будет конкурентный недостаток против новых форм. Промежуточное решение есть, но я его сейчас не предложу; об этом на следующей встрече, ближе к лету восемьдесят восьмого. Сейчас просто держите эту развилку в голове.

— Держу.

— И второе, это уже не про вас лично; про общее. Кооперативы восемьдесят восьмого года пик возможностей. К девяностому году будет реакция; будут постановления, ограничивающие; будут налоги, повышенные; будут слухи о «нетрудовых доходах». Не для всех; для тех, кого общественное мнение зацепит. Я Вам это говорю потому, что Вы попадёте в эту группу. Вы будете цепляться, потому что Вы публичный.

Я не двинулся.

— То есть трепать меня будут не за дело. За то, что я на виду.

— За то, что на виду. Дело само по себе чистое — но чистое дело на виду всё равно мишень.

— И ещё, — он чуть наклонил голову. — Это уже совсем не для протокола. Если у Вас по линии прокурорского надзора начнётся в восемьдесят восьмом, выйдите на меня. У меня к восемьдесят восьмому будут другие возможности. По одному звонку.

В этой фразе чувствовалась странность.

Виктор Петрович в восемьдесят шестом году не имел «других возможностей». Он работал в ЦЭМИ старшим научным сотрудником, без выхода на министерства, без личных каналов в КГБ или в прокуратуру; его влияние шло через статьи и через семинары, не через звонки. Когда он говорил «к восемьдесят восьмому у меня будут другие возможности», он не имел в виду карьерное продвижение в советской системе. Он имел в виду что-то другое. Что-то, чего ещё нет; и о чём он сам, возможно, ещё не объявлял ни Левину, ни Корытину, ни мне.

Я не уточнял. Внутри у меня на этот счёт по моему предзнанию лежала одна линия: Виктор Петрович к концу восемьдесят восьмого года или к началу восемьдесят девятого уедет из страны; в Австралию, через посредничество международной программы по математической экономике. Эту линию я знал; вслух её произносить, особенно ему, не имел права. Сейчас он сам её мне обозначил, короткой обмолвкой про «другие возможности».

Я молча налил себе ещё чая из чайника.

Левин в этот момент перевёл взгляд на Виктора Петровича. Очень коротко. И в этом взгляде у Левина я прочёл то, что мне нужно было прочесть на эту фразу: Левин про планы Виктора Петровича знает, и Виктор Петрович знает, что Левин знает. Они между собой эту тему обсудили. Меня в неё вводят без формального введения, через обмолвку.

— Спасибо, Виктор Петрович. Запомнил.

— Не за что.

Минута тишины. Левин подвинул мне печенье в вазочке.

— Павел Васильевич. У Корытина по Вашему уставу пометки были?

— Были. И контакт юриста — Кагановский.

— Кагановский. — Левин повторил фамилию негромко, будто пробуя её на вес, и больше ничего не прибавил.

По этому имени у Левина была своя информация. Передавать её мне сегодня он не собирался — а что не собирался, я прочёл по лицу.

В девятнадцать сорок пять раздался короткий звонок в дверь. Не тот, что у обычных гостей: два коротких, без паузы между ними. Левин встал, не глядя на нас. Пошёл к двери.

Виктор Петрович — на полсекунды — посмотрел на меня.

— Дорохов. Если хотите — это та встреча, про которую Корытин не предупреждал.

— Слышу.

— Тогда — я выйду на кухню.

Он встал и пошёл на кухню, не дожидаясь. Левин в коридоре открыл дверь.

В гостиную вошёл Михаил Сергеевич.

Не сильно изменился с апреля восемьдесят пятого. Шестьдесят с лишним лет; седой, очки в золотой оправе тонкой работы. Костюм-тройка тёмно-серого цвета. В руке тонкий портфель, не раскрытый. Голос негромкий, академический; не выше шёпота, но слышен в большой комнате; я этот голос помнил.