Кузьмич ошибся с прогнозом на четыре дня — в свою пользу: сеять начали не после двадцатого, а шестнадцатого апреля, и старик ходил по этому поводу мрачнее тучи, потому что его собственные муравьи подвели его впервые за десять лет. «Расползлись раньше сроку, — ворчал он, стоя на краю седьмого поля и глядя, как идут по горизонту два трактора андреевского звена. — К теплу расползлись, а тепло обманное. Ещё хватим заморозку, попомни моё слово, Палваслич». Заморозок и правда хватили — в ночь на двадцать второе, лёгкий, по низинам, — но всходов он не тронул, и Кузьмич, лично обойдя наутро низинные клетки, вернулся в мастерскую отчасти утешенный: муравьи ошиблись, но и заморозок сработал вполсилы, так что счёт в природе остался ничейный, а его репутация — при нём.

Десятая моя посевная. Я поймал эту цифру случайно, заполняя сводку, — графа «год» напомнила, — и потом весь день носил её в себе, как носят в кармане найденную монету: девять вёсен этой земли прошли через мои руки, десятая шла сейчас, и шла она почти без меня. Первую я вспоминал теперь как чужую жизнь: весна семьдесят девятого, восемь центнеров прошлогоднего урожая в графе, с которой начиналась кузьмичовская лестница, разбитый ДТ, солярка по знакомству, и я — человек с послезнанием на пятьдесят лет вперёд и без малейшего понятия, чем лечат сеялку. Меня тогда спасло одно: я умел не знать вслух. Спрашивал, слушал, записывал — и деревня, привычная к начальникам, которые знают всё, не умея ничего, со временем простила мне обратное устройство. Андрей вёл свою вторую посевную главным агрономом и вёл так, что мне на поле, по совести, нечего было делать: графики висели в мастерской, звенья знали свои клетки, семена — свои нормы, Лёха Фролов держал технику в таком состоянии, что за всю первую неделю случилось одно-единственное ЧП — порвали палец на сеялке, и то на ивлевской, чужой, приехавшей к нам «посмотреть порядок». Я приезжал на поля к вечеру, проходил по краю, трогал землю — земля была тёплая, живая, в самой поре — и испытывал чувство, которому не сразу подобрал имя: так, наверное, чувствует себя отец взрослой дочери на её свадьбе. Всё происходит правильно, всё происходит без тебя, и одно с другим связано напрямую. Гордость и сиротство в одном флаконе, и аптека такого не держит.

Сев шёл с опережением на четыре дня, и опережение это держалось не на штурме, а на устройстве: за зиму Лёха с Мишкой довели до ума узловой ремонт — каждая машина имела свой ящик подменных узлов, и отказ лечился не в поле гаечным ключом, а заменой узла за сорок минут, с ремонтом снятого уже в мастерской, под крышей, без спешки. Идею эту Мишка вычитал в авиационном журнале, Лёха перевёл её с авиационного на тракторный, Кузьмич сперва обозвал баловством, потом неделю ходил смотрел и вынес вердикт, который у нас теперь цитировали: «Это не баловство. Это уважение к машине. Машина простоя не любит, а ковыряния в себе посреди работы — тем более. Я б тоже не любил».

К ивлевским, приезжавшим «посмотреть порядок», я вышел сам и полдня водил их по хозяйству — без парада, по рабочим местам. Самое сильное впечатление на их председателя произвели не цеха и не громкоговоритель, а доска у мастерской, на которой Лёха мелом вёл простую таблицу: какая машина, какой узел, когда заменён, сколько простояла. «У меня механизаторы простой прячут, — сказал ивлевский тоскливо, — а у тебя его мелом на доску пишут. Как ты их заставил?» — «А я не заставлял. У нас простой — это не вина, это информация. За простой у нас не ругают, ругают за спрятанный простой». Он повторил про себя, шевеля губами, как заклинание на чужом языке: информация, не вина, — и видно было, что довезти эту формулу до своего хозяйства целой у него не выйдет: по дороге она превратится обратно в выговор.

Вечерами правление работало уже не полевым штабом — полевым штабом работала мастерская, — а конторой большого хозяйства: Зинаида Фёдоровна сводила квартальный баланс, Бэла готовила формы для области (запросили-таки, официальным письмом, двенадцать хозяйств), Мишка монтировал на столбе у весовой громкоговоритель, по которому собирался объявлять сводки севу, и деревня заранее окрестила эту затею «Мишкино радио» — тётя Поля, по слухам, уже интересовалась, будут ли по нему «объявлять, кто чего натворил», и, узнав, что нет, заметно к затее охладела. Я подписывал, согласовывал, отвечал на телефон — и откладывал в отдельную папку то, что копилось к Москве: тезисы выступления, выписки, цифры за девять лет. Десять минут трибуны — это полторы страницы текста. Я переписывал их уже четвёртый раз, и Валентина, заставая меня над ними, выносила один и тот же вердикт учительницы со стажем: «Опять умнее сделал? Верни как было. Первый вариант у тебя от себя, остальные — от страха».

Статья вышла девятнадцатого апреля — в толстом московском журнале, который в деревне не выписывал никто, кроме парторга. Называлась она «Кооперация: локомотив перестройки или троянский конь?», занимала одиннадцать страниц, и наш «Рассвет-Плюс» фигурировал в ней дважды: один раз в перечислении «хозяйств с неясной природой накоплений» и один раз — в риторическом вопросе: «Не выращиваем ли мы, товарищи, под вывеской кооперации новую буржуазию, тем более опасную, что она научилась говорить на языке социализма?»

Нина Степановна принесла журнал мне в правление с лицом человека, несущего похоронку. Я прочитал, отчеркнул оба места карандашом и вернул ей журнал.

— Подшейте к остальным. В папку «Публикации», раздел «Против».

— Павел Васильевич, это же Москва. Это же миллионный тираж. Тут же… — она поискала слово, — тут же подвал целый против всего, что мы делаем!

— Нина Степановна, а теперь смотрите фокус. — Я достал из ящика постановление бюро. — Областной комитет партии одобрил наш опыт и взял его под контроль двадцать девятого марта. Статья сдана в набор — видите, в выходных данных? — пятнадцатого марта. Их поезд вышел раньше нашего, а приехал позже. Через месяц закон примут — и эта статья из обвинения превратится в исторический документ: как сопротивлялись неизбежному. Подшивайте, подшивайте. Внукам покажем.

Нина ушла успокоенная — насколько может успокоиться парторг, у которого центральная пресса воюет с обкомом, — а ко мне через час заглянула Зинаида Фёдоровна, положила на стол выписку и сказала своим бухгалтерским голосом, в котором ирония весила не больше одной восьмой:

— К вопросу о неясной природе накоплений, Павел Васильевич. Я тут посчитала на досуге: за восемьдесят седьмой год наша «неясная природа» уплатила государству налогов и платежей шестьсот двенадцать тысяч рублей. Это, для сравнения, годовой бюджет района по здравоохранению. Хотите — вышлю автору? Пусть приобщит. Буржуазия, которая содержит районную больницу, — это, по-моему, новое слово в политической экономии.

Я говорил с Ниной уверенно и думал при этом совсем не уверенное. Статья была сильная — не семихинская заказуха, а искренняя, со страстью, и в этом её настоящая опасность: автор не врал, автор боялся. И боялся, если честно, не зря: я-то знал, что вырастет из кооперативного движения к девяносто третьему году, какие ларьки, какие проценты, какие бритые затылки. Он предчувствовал верно — он только адресом ошибся: новая буржуазия вырастала не из тех, кто сеял, а из тех, кто будет делить. Но об этом я не мог сказать ни ему, ни Нине, никому.

Зато статью заметили в области — и заметили правильно. Позвонил Дымов, голосом довольным, как у человека, выигравшего пари: «Читали? Поздравляю: про вас теперь пишут в столицах. Обратите внимание, как удачно легло: статья против кооперации выходит через три недели после того, как бюро взяло ваш опыт под защиту. Знаете, как это читается в аппарате? Москва спорит, а область уже решила. Стрельников, говорят, журнал на стол положил рядом с постановлением и сказал: подошьём». Звонил и Артур из Курска — этот тревожился: не ударит ли по магазинам, народ ведь читает. По магазинам не ударило: за неделю после статьи выручка не дрогнула ни на рубль, и Бэла подвела под это своё основание: «Покупатель голосует не за идеологию, Павел Васильевич. Покупатель голосует за сметану. Сметана у нас вне политики».