Эти две фразы между собой совпадали по смыслу; они и стали моим сегодняшним итогом.

Завтра в шесть утра у меня в графике — овощехранилище: первая после регистрации отгрузка на хлебокомбинат, Митрофанов с бригадой. На эту отгрузку у меня не было заготовленных слов; на эту отгрузку у меня была одна заверенная бумага из Сухоруковского райисполкома. Бумага лежала во внутреннем кармане моего пиджака на стуле у кровати. К шести часам я её при себе вынесу.

К десятому декабря в «Рассвете» уже неделю стояла зима по-настоящему. Снег лёг точь-в-точь, без оттепелей; держалось минус восемь, минус двенадцать; ветер по утрам слабый, к вечеру усиливался. Двор чистили дважды в день.

«Рассвет-Плюс» работал восемь дней. Артур с понедельника четвёртого числа сидел в малой комнате правления с отдельной табличкой: «Артель „Рассвет-Плюс“. Председатель А. С. Карапетян». Зинаида заказала её в районной мастерской, повесили в четверг. Карапетян утром встал в дверях, посмотрел на табличку, потом на меня; ничего не сказал, только хмыкнул, коротко, и зашёл внутрь. У Артура это означало многое.

Среда десятого декабря началась обычно.

Я приехал в правление в восемь. Зинаида разбирала почту: накладные, две справки из района, письмо из Минсельхоза с резолюцией Корытина и одно из Курского обкома — на имя председателя «Рассвета», без обратного адреса отдела. На конверте стоял штамп: «Отдел контроля».

— Из обкома, Павел Васильевич. Из контроля. — Зинаида подала мне конверт через стол, держа его за уголок, будто он мог запачкать.

— Откройте.

Она вскрыла конверт костяным ножом для бумаг, достала один лист, прочла про себя и положила передо мной.

Лист короткий, на бланке обкома. Подпись: «А. И. Семихин, заведующий отделом контроля».

«Уважаемый Павел Васильевич! В порядке плановой работы отдела контроля Курского обкома КПСС прошу Вас принять меня по вопросу регистрации артели „Рассвет-Плюс“ в удобное Вам время в течение текущей недели. Готов подъехать в правление „Рассвета“ по согласованию. С уважением, А. И. Семихин».

Я прочёл дважды. Зинаида ждала, не садясь.

— Отвечать письмом или звонить?

— Звонить. Письмо на письмо — это неделя туда, неделя обратно, а он хочет на этой неделе. Соедините меня с обкомом, отдел контроля.

Зинаида набрала через коммутатор. Соединение шло долго: на коммутаторе обкома сегодня сидели медленно, я успел дочитать справки из района. Через четыре минуты в трубке отозвалась секретарша Семихина — молодой голос, заученно-вежливый. Алексей Иванович на совещании; я попросил передать, что звонил Дорохов из «Рассвета» по его письму. Семихин перезвонил через двадцать минут.

— Павел Васильевич? — Голос в трубке шёл с лёгкой задышкой, будто Семихин только что одолел лестницу. Он, скорее всего, и одолел: кабинет у него был на третьем этаже обкома, а лифт там работал не каждый день.

— Рад, что застал. Я Вас через коммутатор с утра ищу — связь с районами у нас, сами знаете: то есть, то нет.

— Здравствуйте, Алексей Иванович. Письмо Ваше получил.

— Вот и хорошо, вот и не пропало. — Он коротко, без всякого повода, засмеялся; один раз, негромко. — У меня к Вам вопрос по новой регистрации. По Вашей артели. Хотелось бы подъехать, посмотреть на месте, поговорить по-человечески. Когда Вам удобно меня принять?

— Я на этой неделе открыт. С утра до часа в правлении, после обеда по селу. Выбирайте день, Алексей Иванович.

— А давайте не будем тянуть. Завтра. С утра. В десять — Вам не рано?

— В десять подойдёт.

— Вот и договорились. Я с водителем подъеду; к двенадцати мне надо обратно в обком, так что надолго не задержу. Час, может, полтора — и разойдёмся.

— Жду Вас, Алексей Иванович.

— До завтра, Павел Васильевич. Всего доброго.

В трубке щёлкнуло.

Я положил аппарат, глядя на письмо.

«У меня к Вам вопрос». Семихинская присказка. Я её слышал три раза за восьмой год: в восемьдесят третьем, по орденскому распределению, она не значила ничего; в восемьдесят пятом, по семинару о севооборотах, значила половину; сегодня — значила всё.

Зинаида ничего не спросила. У неё в эту минуту хватило понимания не задавать вопросов; она просто стояла у своего стола и ждала, что я скажу.

— Зинаида Фёдоровна, завтра в десять — гость из обкома. Подготовьте к девяти сорока: кабинет чистый, на столе ничего лишнего, чай в графине, не в стакане — и пусть будет горячий. Печать колхозную уберите в сейф. Печать артели у Артура — пусть оставит у себя.

— Артур Самвелович с Вами в кабинете будет?

— Будет. Поставьте ему стул справа от меня, чуть в стороне. И найдите его сейчас — скажите, нужен.

— Сейчас схожу.

Она вышла. Через четверть часа в кабинет вошёл Артур.

В коричневом свитере, без пиджака (в правлении натоплено), в руке тонкая папка артели. Сел напротив, не дожидаясь приглашения; за двенадцать лет он у меня садился, как у себя.

— По лицу твоему вижу — не порадуешь, — сказал он.

— Завтра в десять приедет Семихин.

Артур не пошевелился. Лицо у него стало точно тем, каким становилось по серьёзному поводу: ровное, без выражения, с расчётом за глазами. Эту маску он за двенадцать лет отработал до двух секунд.

— По регистрации.

— Письмо у меня на столе, прочти.

Артур взял лист, прочёл, не торопясь, дважды, как и я.

— «В порядке плановой работы». — Он положил письмо обратно. — Плановая работа в неделю после регистрации? Дорохов, это не плановая работа. Это атака.

— Это пока разведка. Первая фаза. Он завтра соберёт нашу формулу (устав, удостоверение, копии договоров с молокозаводом и хлебокомбинатом), унесёт к себе на стол, разложит. Атака будет следующей. Недели через две.

Артур слушал, не перебивая. Это у него тоже было: он умел молчать, пока не дослушает.

— Завтра ты сидишь со мной за столом. По нашему уставу председатель артели — ты, и Семихин обязан говорить с тобой. Говорить он будет всё равно со мной, и пусть; спор о форме нам не нужен. От тебя нужно одно: ровное лицо. Что бы он ни спросил, как бы ни засмеялся, ни одного лишнего движения.

— Засмеётся он обязательно, — сказал Артур. — Я Семихина по семинару помню. Смеётся, когда ему неуютно.

— Тем более. Папку держишь у себя, печать — у себя в кабинете, не выноси. Устав у нас в одном экземпляре. Семихин его завтра полистает, но с собой не получит: ни копии, ни выноса. Пусть запросит письменно, тогда подготовим.

— Принято. — Артур поднялся, забрал папку, но у двери задержался. — Дорохов. У меня к тебе тоже разговор. Не сейчас.

— Когда скажешь.

— После Семихина. Когда он уедет.

— Хорошо.

Он вышел.

Зинаида заглянула через минуту:

— Павел Васильевич, опять обком. Тот же коммутатор. Дымов Алексей Петрович.

Я снял трубку.

— Дорохов.

— Павел Васильевич, это Дымов. — Голос у Дымова был, как всегда, точный, на одной ноте, будто он читал по строке.

— Я знаю, что у Вас завтра в десять. По этому поводу и звоню.

— Слушаю Вас, Алексей Петрович.

— Семихин на новой линии с октября. На эту линию по пустякам не приглашают и сами по пустякам не ездят. Когда он напрашивается в район, это значит, что у него по Вам уже сложилось задание. Не от обкома задание. С другой стороны.

— Я понимаю, о какой стороне Вы.

— Понимаете. Деталей я Вам не назову; не имею права, да и не всё знаю. Скажу то, что знаю. До Нового года у Семихина по Вам два хода: завтрашний к Вам и ещё один в районный отдел, через знакомых, тихо. К началу года у него будет первая бумага. В обком она не пойдёт, обкому она не нужна. Пойдёт по его линии.

— По прокурорской.

— По ней. Поэтому это не партийная проверка, Павел Васильевич. Это сбор материала для письма. Первый.

Я подождал секунду.

— Что посоветуете на завтра, Алексей Петрович?

— Принять спокойно. Без сопротивления по регламенту: он на сопротивление и рассчитывает, оно ему в бумагу ляжет красивее всего. Дайте ознакомиться с уставом и удостоверением. Копию — только по письменному запросу, ни в коем случае не сегодня. По формулировкам в уставе отвечайте коротко и точно, не объясняйте лишнего. На подначки не отзывайтесь. И вот ещё что. Один он не приедет.