Два года. Много это или мало? В «ЮгАгро» — один инвестиционный цикл. Здесь — целая жизнь. Другая жизнь, в которой нет Excel, нет интернета, нет горячего душа (к которому я, впрочем, привык обходиться) — но есть чернозём, люди и — смысл. Тот смысл, которого не было в «ЮгАгро» — при всех Excel, при всём интернете.

Закрыл блокнот. Встал. Оделся — телогрейка, кирзачи, шапка. Вышел.

Холм за деревней. Тот самый — на который я ходил с первых дней. Невысокий — метров двадцать над деревней, не Эверест. Но — с него видно всё. Зимой — особенно: снег убирал детали, оставлял — суть. Крыши. Дымы. Линии заборов. Силуэт церкви без креста (сняли в тридцатых, никто не вернул). Школа — Валентинина, с дымком из котельной (дядя Вася — топит, трезвый). Правление — с Красным Знаменем за окном. Клуб — с Мишкиными динамиками на стенах. Коровник — белый, новый, с паром из вентиляционных труб (коровы дышат — и пар поднимается, видно издалека, как от паровоза). Поля — за деревней, под снегом, спящие. Три тысячи двести гектаров — скрытые белым, но — живые. Под снегом — озимые, корни, семена, черви. Жизнь, которая ждёт весны.

Моя деревня. Два года назад — чужая. Теперь — моя. Не по документам (по документам — колхозная, государственная, «общенародная»), а — по сути. По тому чувству, которое появляется, когда знаешь каждый дом, каждую крышу, каждый забор. Когда знаешь, что за этим окном — Кузьмич с Тамарой, а за тем — Семёныч, а вон там, на краю — Нина с рыжим котом. Когда — идёшь по улице и здороваешься не по обязанности, а потому что хочешь. Потому что — свои.

Стоял. Смотрел. Дышал — морозным воздухом, который пахнул дымом, снегом и — чуть-чуть — навозом (от коровника, ветер с юга). Запах деревни. Запах дома.

Внутренний монолог. Тот, который не записывается в блокнот, не произносится вслух, не слышен никому — кроме меня.

Два года.

Через год — умрёт Брежнев. Ноябрь восемьдесят второго. Леонид Ильич — на трибуне Мавзолея, в последний раз. Потом — Андропов. Потом — Черненко. Потом — Горбачёв. «Ускорение». «Перестройка». «Гласность». Слова, которые в восьмидесятом году ещё не существовали — и которые через пять лет перевернут всё.

Через четыре года — Чернобыль. Апрель восемьдесят шестого. Четвёртый реактор. Облако, которое пройдёт — в том числе — над Курской областью. Не смертельно (далеко), но — ощутимо. Йодные таблетки, проверка молока, тревога, которая войдёт в каждый дом.

Через одиннадцать — развал. Декабрь девяносто первого. Беловежская пуща. Три подписи — и нет страны. Нет — Советского Союза, нет — планов, нет — фондов, нет — Госплана, нет — райкомов, нет — обкомов. Есть — хаос. Приватизация. «Шоковая терапия». Миллионы — нищих. Тысячи — разбогатевших. И — деревня, которая останется один на один с рынком, который не знает жалости.

Я стоял на холме и видел всё это — как фильм, прокрученный вперёд. Кадр за кадром. Год за годом. Событие за событием. Послезнание — не суперсила, как я думал в первые месяцы. Послезнание — тяжесть. Тяжесть знания, которым не можешь поделиться. Тяжесть видения, которое не можешь предотвратить.

Я не могу остановить смерть Брежнева. Не могу — Чернобыль. Не могу — развал. Не могу — ни одно из событий, которые идут — неотвратимо, как поезд по рельсам, — к своему финалу.

Но — могу другое.

Могу — готовить людей. Учить их жить — не в этом мире (этот мир — закончится), а в том, который придёт после. Давать им — навыки, которые работают при любой системе: считать, планировать, отвечать за результат. Давать — связи, которые не зависят от райкома и обкома: Артур, Зуев, Тополев, Попов — сеть, которая будет работать и после девяносто первого, потому что построена на доверии, а не на должностях. Давать — уверенность, которую не отнимет ни засуха, ни проверка, ни перестройка: «мы — можем. Мы — доказали. Два года подряд — доказали.»

«Рассвет» — устоит. Я не знал этого наверняка — послезнание не распространялось на конкретную судьбу одного колхоза в Курской области. Но — верил. Потому что «Рассвет» — это не гектары, не тракторы, не коровник. «Рассвет» — это люди. Кузьмич, который умеет давать тридцать центнеров. Крюков, который знает каждое поле. Антонина, которая знает каждую корову. Семёныч, который — не пропьёт. Лёха, который — не подведёт. Валентина, которая — организует. Мишка, который — построит. Катя, которая — напишет.

Людей — если правильно подготовить — не сломает ни засуха, ни проверка, ни перестройка. Людей, которые умеют работать на результат, а не на план, — не сломает рынок. Людей, у которых есть связи, навыки и уверенность, — не сломает хаос.

Мой «Рассвет» — устоит. Потому что «Рассвет» — это не колхоз. Это — люди. А людей — не ломают. Люди — стоят.

Если — правильно подготовить.

Ветер. Холодный, декабрьский, колючий. Снег — на ресницах, на шапке, на плечах. Деревня внизу — тихая, в дымах, в мерцании окон. Коровник — белый силуэт. Поля — белая бесконечность.

Через год — восемьдесят первый. Продовольственная программа. Область. Обкомовское совещание — доклад по бригадному подряду. Новый масштаб. Новые враги. Новые задачи.

Через пять лет — перестройка. Которая всё изменит.

Через десять — рынок. Который всё проверит.

Но — это потом. Сейчас — декабрь. Сейчас — холм. Сейчас — моя деревня, мои люди, мой дом.

Я постоял ещё минуту. Посмотрел — в последний раз за этот год — на крыши, на дымы, на белые поля. Потом — спустился. По тропинке, протоптанной моими же ногами за два года — от холма к деревне, от мыслей к делу, от рефлексии к работе.

Внизу — деревня. Тепло. Люди.

Впереди — восемьдесят первый.

Ёлка была — до потолка.

Настоящая — из леса, привезённая Кузьмичом и Серёгой на грузовике, с комьями снега на ветках и запахом хвои, который заполнил клуб ещё до того, как её поставили. Таисия Ивановна командовала установкой: «Левее! Нет, правее! Кузьмич, да держи ровно, кривая стоит!» Кузьмич держал, молчал, терпел.

Клуб — украшен. Таисия Ивановна превзошла себя. Гирлянды — бумажные, самодельные (Катя с подругами клеили три вечера). Снежинки на окнах — из «Сельской жизни». Транспарант: «С Новым 1981 годом!» — рукой Люси.

И — Мишкин радиоузел. Динамики на стенах, усилитель за кулисами, магнитофон «Маяк», подключённый через самодельный переходник. Не баян — как в прошлые годы. Магнитофон. Пугачёва — «Миллион алых роз» (кассета от Артура). Высоцкий — «Кони привередливые» (Мишкина, переписанная у друга в Курске). Магомаев — «Синяя вечность» (Таисии Ивановны, бережно хранимая с семьдесят шестого).

Мишка — за «пультом»: стол за кулисами, «Маяк», усилитель, стопка кассет. Выражение лица — диджей на московской дискотеке. Генка — рядом, подавал кассеты. Двенадцать пацанов из кружка — по залу, с видом людей, причастных к чуду.

Все пришли. Все.

Кузьмич с Тамарой — в первом ряду, Кузьмич в пиджаке, Тамара в новом синем платке, купленном на бонус. Крюков — один, но улыбался. Антонина — в новом платье. Тёмно-зелёном, с воротничком, с пуговицами. Купленном на бонус от молока — первый бонус нового коровника. Антонина в платье — зрелище, от которого деревня на секунду замерла: двадцать лет в ватнике — и вот.

Семёныч — трезвый. Третий Новый год подряд. Стакан с лимонадом. Прямой, седой, спокойный. И — никто не предлагал «ну хоть глоточек», потому что все знали и все уважали.

Лёха — с Машей. Из соседнего села, познакомились на уборке у весовой. Оба — красные. Два яблока на ёлке. Карандаш за ухом — даже на Новый год.

Зинаида Фёдоровна — в строгом платье, с брошью. Люся — рядом. Две женщины правления — как на параде.

Дед Никита — девяносто лет. С палкой, в тулупе. «Пока дышу — праздную.»

Тётя Маруся — в праздничном белом платке. С осанкой женщины, которая заработала пятьсот тридцать рублей на подсобном и теперь — знала себе цену.

Триста человек. Вся деревня. Клуб — полный. И — музыка из Мишкиных динамиков. Пугачёва пела — и голос летел по залу, усиленный, живой. Другой Новый год. Новый.