К пяти зашла Нина Степановна. Не по протоколу; по двери.

— Павел Васильевич.

— Нина Степановна.

— На завтра по графику. Двадцать первое — Вы весь день в правлении, мероприятий нет. Двадцать второе — выход письма в «Заре». Двадцать третье — открытый митинг в районном Доме культуры. Двадцать четвёртое — отдых. Двадцать пятое — голосование.

— График держу в голове весь, до часа.

— У меня к Вам короткая просьба. По двадцать пятому. На нашем участке — он в школе — у меня по протоколу одна функция: как парторг кандидата я подтверждаю по бумаге Ваше участие в голосовании. Буду там с восьми до десяти, потом — к семи к Артуру.

— Так и сделаем, Нина Степановна.

— И вот что. У Кати ведь это голосование — первое?

— Первое. Кате семнадцать, на бумаге это её первые выборы. Она едет с нами.

— Тогда пусть для неё это будет её самостоятельный день. Не Ваш — её.

Нина у двери постояла.

— Павел Васильевич. Я Вам этого вслух не говорила с пятого января. Сегодня скажу. У меня к Вам теперь — не парторгское. Я Вас уважаю.

Я подождал секунду.

— Спасибо, Нина Степановна. Это я от Вас услышать не рассчитывал — и потому ценю вдвойне.

— Вот и не рассчитывайте впредь. Сказала один раз — и довольно.

Она вышла.

В кабинете остался один. На столе лежали: ответ Корытина из Минсельхоза заказным; копия моего письма в «Зарю»; чистый лист с надписью «Стрельников отступил. Это окно»; графин с чаем; карандаш. По расстановке за столом у меня в этот час сложилась полная картина дня.

К шести я был дома. Валентина встретила.

— Паш, я ваш селектор слушала. По школьному радио, кусок.

— Какой кусок до тебя дошёл?

— «Алексей Иванович, не сейчас».

— Считай, в этом куске и был весь сегодняшний день. Остальное — следствия.

— Тогда день хороший. — Она сказала это ровно, без улыбки, но я расслышал, что хороший.

К семи я поужинал. К восьми сидел в кабинете. Открыл блокнот. На сегодняшней странице записал:

20 января, вторник. Селектор: Дымов — сводка с «Рассвет-Плюс». Семихин — попытка вставить «требует проверки». Стрельников — обрыв: «Алексей Иванович, не сейчас». Дымов после селектора: «Стрельников передал Вас. Не Москве. Себе самому — на расстояние». Корытин: министерское уведомление, заказным, в районной почте сегодня. Двойная страховка — на бумаге.

Закрыл.

К десяти лёг. Валентина рядом, не сразу.

— Паш. Двадцать пятое совсем близко.

— Пять дней. Я их по часам разложил.

— Что бы на этих пяти днях ни случилось — я с тобой.

— Знаю, Валя. На том и стою все пять дней.

В голове у меня в эту ночь стояли три сегодняшние фразы. Стрельниковская — «Алексей Иванович, не сейчас». Дымовская — «Стрельников передал Вас. Себе самому — на расстояние. Это другое». Моя собственная, на чистом листе посреди дня — «Окно. До 25.01 — пять дней».

Эти три фразы сегодня сложились в одну. И на этой одной я заснул.

За стеной у Артура с Бэлой шёл разговор — Артур после селектора с Бэлой пересчитывал по нашей сегодняшней Дымовской цифре что-то по молочному цеху; Бэла записывала, перо её карандаша я слышал чётче, чем голос. У Кузьмичёвых легли в девять; с восьмидесятого года ритм у них с Тамарой держится один.

Я подумал ещё об одной детали. Сегодня на селекторе Лысенко выступил по своему блоку — «О выполнении решений предыдущего пленума ЦК». Я его слушал; уверенно, без оценок. По форме у Лысенко речь была школьная, не глубокая. Если он завтра по форме на партсобрании или на голосовании — у моих избирателей он не выиграет. У Лысенко в области нет той сети, что у меня; в Сухоруковском округе у него нет тех ста двадцати военных пенсионеров, что у меня от Зуева; и у Лысенко нет тех восьмидесяти-ста человек на митингах сети, которые меня в эти дни уже видели. Лысенко в округе работает по аппаратной линии, не по людям. На голосовании двадцать пятого это превратится в число.

С этой арифметикой я закрыл глаза. Карандаш у меня в пальцах разжался сам — Валентина утром его подберёт со стола, как делала каждое утро с восьмидесятого года.

К вечеру двадцать первого января, в среду, у меня в кабинете прошла трудная сборка. С пятнадцатого по двадцатое я провёл три митинга по сети (Тополевское — пятнадцатого, наш в «Рассвете» — семнадцатого, Полынинское — двадцатого утром); по каждому из них — ровные ответы, ровные вопросы, уверенный темп. Двадцать первого по графику стоял рабочий день в правлении без митинга. К вечеру я понял: в этой кампании у меня не хватает одной формы. Митинги работают на тех, кто в зале. На избирателей, которые на митинги не приходят, нужна другая форма — печатная.

В Сухоруковском районе на пятьдесят шесть тысяч населения была одна районная газета «Заря». Тираж — двенадцать тысяч экземпляров, выходит по средам и пятницам. Главный редактор — Кубарев Николай Тимофеевич, по моей памяти с восьмидесятого года сдержанный, без линии. Корреспондент по сельскому хозяйству — Лидия Ткачёва, тридцать четыре года, я её знал ещё с её первой статьи по «Рассвету» в восемьдесят третьем.

К пяти вечера двадцать первого я позвонил Кубареву.

— Николай Тимофеевич, это Дорохов. Вопрос к Вам по газете.

— Здравствуйте, Павел Васильевич. Слушаю.

— В номере двадцать третьего января на первой полосе у Вас по графику что — областные материалы к пленуму?

— На первой — колонка Стрельникова, и Тимофеев даёт свою. Вторая полоса — районная.

— Тогда вот просьба. Я хочу дать в номере двадцать третьего письмо к избирателям. На вторую полосу. Полтора подвала, около полутора тысяч слов. Без партийной риторики — цифры, факты, прямое обращение к жителям округа.

Кубарев секунду молчал.

— По форме кандидат в депутаты областного Совета имеет право на одно агитационное выступление в районной газете. Вы им ещё не воспользовались — стало быть, письмо к публикации я принять могу. Срок жёсткий: завтра до десяти утра, в редакции, машинопись через копию, Ваша подпись и должность под текстом.

— Завтра к десяти будет.

— И последнее — по форме. Копию я обязан передать в районную избирательную комиссию на согласование. Это час работы, обычно проходит без правок. Но имейте в виду: комиссия вправе снять отдельные фразы.

— Имею в виду. До завтра, Николай Тимофеевич.

Шорохи в трубке стихли. К шести я вернулся домой. Поужинал; ничего особенного не сказал Валентине. К семи был в кабинете.

Тетрадь у меня лежала на столе с утра — обычная, толстая, в коричневой обложке. На одной из последних страниц у меня были ещё с декабря набросаны несколько тезисов; от тезиса до письма — большая работа.

Я сел.

К десяти у меня на столе лежали тезисы и пустая первая страница. Я смотрел на пустую страницу минут десять. Знал, что у меня есть и аудитория, и тон, и материал; не знал, с чего начать. У председателей сети у меня в восьмидесятые годы было правило: если на бумагу не пишется в первые двадцать минут — встать, выйти, постоять в коридоре, вернуться. Я встал, вышел в коридор, постоял у окна. Двор перед правлением был тёмный; снег во дворе выдержанный, без следов.

Вернулся. Сел.

Начал с биографии. Не правильно — пробежал зачёркнутым по странице через четыре абзаца. Не пошло. Зачеркнул.

Начал со «здравствуйте». Тоже не пошло. Зачеркнул.

К одиннадцати у меня шло уже три зачёркнутых попытки. На четвёртой я остановился, отложил карандаш, посидел минуту с закрытыми глазами. Подумал о Сёминой из Медведево, которая спросила про закупочную цену молока. О Гончарове, который спросил про «дело». О тех восьмидесяти-девяноста людях в каждом митинговом зале, у которых в эти дни в головах сидели вопросы, которые они мне не задавали, потому что мы с ними не пересекались на митинге. Письмо нужно было для них.

Это понимание дало мне первую строку. Я её взял с четвёртой попытки.