К полуночи у меня на столе лежали: один свернутый лист с тезисами; три исписанных черновых страницы; в графине остыл чай; в пепельнице у Зинаиды (она у меня в кабинете для гостей) пусто (я не курю, у Зинаиды пепельница лежит на случай гостей из района). Свет от лампы падал на стол ровно. За окном январская ночь шла без ветра.

Я писал письмо так. Не от партии, не от власти, не от чьего-то имени. От человека, который восьмой год живёт в «Рассвете» и которого жители округа семь знают по фамилии, по работе, по семье. По первому абзацу я попробовал три варианта. Первый — формально-вступительный: «Уважаемые избиратели…». Не пошло. Второй — более прямой: «В январе по нашему округу избирателям предстоит выбрать одного из трёх…». Не пошло. Третий — самый сухой: «Меня выдвинули кандидатом в депутаты областного Совета народных депутатов от Сухоруковского избирательного округа номер семь. По правилам я обязан рассказать о себе. Сделаю это коротко, цифрами».

Этот вариант пошёл.

Дальше — биография в пять строк: год рождения, образование, в «Рассвете» с семьдесят восьмого, восьмой председательский год, орден, семья (имена не назывались; «жена работает учительницей в школе, дочь учится в десятом классе»).

Дальше — раздел по «Рассвету». Цифры за восьмой год: — триста сорок дворов в селе на январь восемьдесят седьмого (триста двенадцать в семьдесят восьмом); — четыре тысячи четыреста гектаров пашни; — средний урожай зерновых в восемьдесят шестом — тридцать два центнера с гектара (восемнадцать в семьдесят восьмом); — поголовье крупного рогатого скота — тысяча девятьсот голов (девятьсот в семьдесят восьмом); — средняя зарплата по колхозу — двести двенадцать рублей (восемьдесят пять в семьдесят восьмом); — школа на шестьсот мест (была на двести); медпункт; два магазина (один в селе, второй в Курске).

Каждая цифра — одна строка. Без комментариев. Без оценок. Цифры как цифры.

Дальше — раздел по сети из пяти колхозов. Короче: общая посевная площадь, общий товарооборот, общий охват социальной программы (школа в двух из пяти колхозов, два медпункта, три магазина).

Дальше — раздел по артели «Рассвет-Плюс»: дата регистрации, число паевых членов, объём переработки за декабрь-январь, перечень продукции (сыр, копчёная колбаса, консервированные овощи, варенье), перечень районных предприятий-партнёров (молокозавод, хлебокомбинат, два районных универсама).

Дальше — короткий раздел «О чём я буду работать в областном Совете». Три пункта: 1. Цена закупки молока для колхозов области. Сейчас по разным колхозам цена разная; некоторые получают меньше, чем стоит производство. Я буду добиваться единой закупочной цены. 2. Сельские школы. В районе четыре сельские школы требуют капитального ремонта; два медпункта закрыты с восемьдесят пятого по кадровому дефициту. Я буду добиваться выделения средств и кадров. 3. Кооперативная форма. Артели — это не «частники». Артели — это коллективная работа на районных и местных рынках. Я буду добиваться, чтобы в области не было препятствий для регистрации артелей по закону.

Последний абзац — короткий. «Я не обещаю того, что не смогу сделать. Я обещаю работать так же, как работал восемь лет в „Рассвете“. С открытыми цифрами, по бумаге, перед моими избирателями. С уважением, Дорохов Павел Васильевич, председатель колхоза „Рассвет“».

К часу ночи у меня на столе лежал черновик. Семнадцать страниц от руки, через строку. В переводе в машинопись — это четыре машинописных листа. Объём — около тысячи трёхсот слов.

Я отложил черновик. Закрыл тетрадь. Поднялся; пошёл на кухню. Валентина не спала — я слышал; она у себя в спальной читала под лампой. Не зашла; знала, что у меня сегодня — своя ночь.

К часу тридцати я был в спальне. Лёг тихо. Валентина закрыла книгу.

— Паш.

— Да.

— Написал?

— Написал. Завтра утром Зинаида прочтёт. Потом Артур. Потом ты.

— Хорошо.

— До десяти утра должен быть в редакции, в машинописи.

— Зинаида напечатает в семь.

— Знаю.

Заснул не сразу. Перед сном в голове у меня шла короткая сборка по абзацам — проверял ритм.

Утром двадцать второго, в четверг, в восемь я был в правлении. Черновик принёс с собой. Зинаида у себя.

— Зинаида Фёдоровна, у меня письмо к избирателям. К десяти оно должно быть в редакции «Зари», в машинописи через копию. Перепечатайте, пожалуйста, сейчас.

Зинаида взяла черновик, не открывая.

— Через полчаса будет готово.

К восьми тридцати она принесла мне машинописный экземпляр на четырёх листах, с одной копией. Положила передо мной. Села напротив. Сложила руки на коленях.

— Прочли?

— Прочла. И по протоколу, и по существу — хорошо. Одна правка.

— Какая?

— Запятая. В предложении про сыр и копчёную колбасу, после слова «гектары», — у Вас стоит точка с запятой, а нужна запятая. Седьмой абзац по моему счёту.

— Тогда поправьте Вашей рукой. Точнее запятые, чем у Вас, в правлении не ставит никто.

Зинаида взяла ручку, поправила, вернула лист.

— Готово. Можно подписывать.

Я подписал: районная газета требовала подписи кандидата на черновике — как согласие на публикацию.

К девяти Артур зашёл сам. Я ему передал второй экземпляр (копию).

Артур сел напротив. Прочёл медленно, по строчкам. Иногда возвращался к началу абзаца. К концу — поднял глаза.

— Дорохов, письмо хорошее. По делу и без воды.

— Спасибо. Но «хорошее» у тебя обычно идёт с правкой.

— Идёт. Две правки, обе по ритму, не по сути. Первая: в третьем абзаце, про сеть, четыре предложения подряд начинаются со слова «общий». Длинно, ухо спотыкается. Одно переверни: «В сети по социальной программе работают две школы и три магазина».

— Принимаю. Переверну.

— Вторая — по концовке. Последнее предложение сильное, но запятая после «работал восемь лет в „Рассвете“» лишняя. Поставь тире — фраза встанет твёрже.

Я посмотрел. Логика у Артура была правильная.

— И тире поставлю. Отдам Зинаиде перепечатать эти строки.

— Отдай. И больше письмо не трогай — оно готово.

Я отнёс лист Зинаиде. Она пробежала глазами Артуровы пометки.

— Это не правка текста, это правка ритма. Текст у Вас и так был чистый. Перепечатать три строки?

— Перепечатайте три строки.

Через десять минут она вернула лист с перепечатанными строками. Письмо было готово.

К девяти сорок я был на крыльце правления. Толик подал УАЗик. К десяти десять я был в редакции «Зари».

Редакция «Зари» помещалась на Советской улице в Сухоруково, на третьем этаже здания, где на первом — районный сберегательный банк, на втором — районный финансовый отдел. Я поднялся на третий. У дверей редакции висела обычная советская табличка: «Заря. Орган Сухоруковского районного комитета КПСС и районного Совета народных депутатов». Я постучал.

Открыла Лидия Ткачёва. Тридцать четыре, плотная, с короткой стрижкой; в серой блузке, с очками на цепочке.

— Павел Васильевич. Здравствуйте. Николай Тимофеевич Вас ждёт.

— Спасибо, Лидия.

Кубарев у себя в кабинете за столом. Сидел за пишущей машинкой; что-то правил. При моём входе встал.

— Павел Васильевич.

— Николай Тимофеевич.

— Письмо?

— Письмо. Как договаривались, к десяти.

Я подал. Кубарев взял лист, сел, начал читать. Лидия заглянула через его плечо. Читал он минут пять, не торопясь; к концу поднял глаза.

— Хорошо написано, Павел Васильевич. И — что редко бывает — без единой правки.

— Без правок — это заслуга Зинаиды Фёдоровны. Запятые она держит крепче меня.

— Запятые держат крепко, а объём — полторы тысячи слов, на вторую полосу как раз ляжет. Согласовываю как есть. Лида?

— И я — как есть.

— Тогда в работу. Лида, отнеси в комиссию на согласование.

— Уже несу.

Лидия забрала экземпляр; ушла.

Кубарев предложил мне сесть.

— Павел Васильевич. У меня к Вам один вопрос. По форме.