Из коридорных наблюдений: в хирургии лежал тракторист из соседнего совхоза — перевернулся на тракторе, сломал ногу и два ребра. В родильном — тишина, «сезон не тот» (Клава). В терапии, кроме нашей палаты, — ещё одна: две бабушки с гипертонией и мужик с «ну, вы понимаете» (Клава покрутила пальцем у виска — белая горячка). Деревенская медицина — это когда в одном коридоре лежат инсультник-председатель, перевёрнутый тракторист и алкоголик с галлюцинациями, и лечит их всех один врач, который сам курит по две пачки в день.

Из коридорных же наблюдений — стенд. «Уголок здоровья». Плакаты: «Алкоголь — враг здоровья!» (нарисована бутылка с черепом), «Гигиена — залог здоровья!» (нарисованы руки под краном), «Курение вредит вашему здоровью!» (нарисована сигарета, тоже с черепом; черепов, видимо, было два — на складе наглядной агитации). И ещё один, от которого у меня сжалось что-то внутри: «План профилактических осмотров на 1978 год». Таблица. Плановые осмотры: флюорография — 2 раза в год. Осмотр терапевта — 1 раз в год. Стоматолог — 1 раз в год. Гинеколог (для женщин) — 1 раз в год. На бумаге — нормально. В реальности — ни один из моих колхозников, я был уверен, не проходил осмотр вовремя. Потому что «некогда», «здоров я», «к врачу — это для городских», «да ну, ерунда, само пройдёт». И не пройдёт — а потом: инсульт на банкете. Или рак, который находят слишком поздно, потому что никто не ходит на осмотры.

Записываем в мысленный блокнот: медицина в колхозе. Фельдшерский пункт — есть? Фельдшер — кто? Состояние? Это — задача не первого и не второго месяца. Но — задача. Потому что здоровые люди работают лучше больных. Это не цинизм — это математика. HR-метрика, как сказали бы в «ЮгАгро»: снижение больничных листов на 10% даёт рост производительности на 3–5%. Здесь — то же самое, только вместо HR-метрик — Антонина, которая доит тридцать коров в день с больной спиной, и Кузьмич, который пашет с пяти утра с хронической язвой, и Петрович-свинарь, который лечит похмелье рассолом.

Ладно. Медицина — потом. Сейчас — выписка. Я должен выйти отсюда к четырнадцатому-пятнадцатому ноября. Герасимов — упрётся. Я — уговорю. Потому что декабрь — дедлайн, а Нина Степановна — не ждёт.

На шестой день — воскресенье — я попросил Клаву принести мне «что-нибудь почитать». Клава принесла: «Тихий Дон» Шолохова (зачитанный, без обложки), подшивку «Земледелия» за прошлый год (спасибо, Клавочка, это золото) и — неожиданно — журнал «Работница».

— Это Валентина ваша просила передать, — пояснила Клава. — Сказала — для общего развития.

Я улыбнулся. Валентина — умнее, чем показывает. «Работница» — это женский журнал, да. Но в нём — статьи о быте, о школе, о семье, о воспитании детей. Она мне его передала не для «общего развития» — а как подсказку. Читай, мол. Узнавай, как тут живут. Потому что ты — изменился, и я это вижу, и я не понимаю почему, но я помогу.

Или мне показалось. Или — нет.

«Земледелие» я читал с карандашом (выпросил у Клавы). Подчёркивал. Статья о бригадном подряде в Белгородской области — закладка. Статья о мульчировании почвы — закладка. Статья о рациональном использовании удобрений — закладка. Всё, что я знал из 2024-го на уровне «слышал, читал на форумах, видел у Арсения Разина в подкасте», — здесь было написано чёрным по белому, в советском журнале, в 1978 году. Не всё, конечно. Не про GPS-навигацию на тракторах и не про спутниковый мониторинг посевов. Но базовые вещи — бригадный подряд, севооборот, экономический хозрасчёт — здесь были. Их просто никто не применял. Потому что зачем, если план спущен, начальство довольно, а водка в магазине по три шестьдесят две.

Вот с этим — с «зачем» — мне и предстоит работать. Не с техникой. Не с землёй. Не с коровами. С людьми. С их привычкой к тому, что ничего не изменится, ничего не зависит от тебя, и единственный способ прожить жизнь — плыть по течению и не высовываться.

Менять людей — сложнее, чем менять процессы. Это я знал ещё в «ЮгАгро». Процессы — это Excel, регламенты, KPI. Люди — это страхи, привычки, обиды, надежды, лень, гордость, зависть. Людей не перепрограммируешь. Людям нужно дать причину — не приказ, а причину — делать по-другому.

Причина номер один: деньги. В советском колхозе — через «фонд материального стимулирования», который существует, но используется для галочки.

Причина номер два: гордость. «Мы — лучшие в районе.» Звучит как ерунда, но для деревенского мужика, у которого кроме колхоза и семьи ничего нет, — это серьёзно.

Причина номер три: страх. «Если мы не изменимся — сдохнем.» Грубо, но действенно. Правда — действенно только если люди видят опасность. А они не видят. Потому что 1978-й — по их меркам — нормальный год. Не голод, не война, не разруха. Просто — так себе. Привычно так себе. И зачем что-то менять?

Придётся показать. Не рассказать — показать. Результатами, примером, конкретными делами. Это — долгий путь. Но другого нет.

На седьмой день — тринадцатое ноября, понедельник — я объявил Герасимову, что выписываюсь завтра.

— Нет, — сказал Герасимов.

— Да, — сказал я.

— Нет, — повторил Герасимов. — У тебя давление сто шестьдесят на девяносто. Это лучше, чем было, но это не норма. Левая рука — слабая. Координация — нарушена. Ты упадёшь на первой же ступеньке.

— Не упаду, — сказал я. — А если упаду — поднимусь. Иван Петрович, мне нужно в колхоз. Если я не вернусь до конца недели — мне не к чему будет возвращаться.

Герасимов посмотрел на меня поверх очков (он носил очки только для чтения — маленькие, круглые, как у Чехова; сходство усиливалось).

— Дорохов, ты идиот. Ты только что чуть не помер. Тебе бы ещё неделю лежать, а лучше — две. Но ты — идиот, и ты всё равно уйдёшь, потому что вы, председатели, все одинаковые: упрямые, как бараны, и работаете, пока не сдохнете. — Пауза. — Ладно. Завтра — нет. Послезавтра. Пятнадцатого. С условиями: никакой водки, никакого табака, никакой тяжёлой физической работы минимум месяц. Раз в неделю — приезжаешь ко мне на осмотр. Таблетки — пьёшь. Давление — мерить каждый день. Фельдшер ваш — Настя — покажет как. И если — если! — хоть раз я узнаю, что ты пил или нервничал сверх меры, — я лично приеду и заберу тебя обратно. На носилках. Ясно?

— Ясно, Иван Петрович.

— Вот и хорошо. — Он поднялся, сунул «Беломор» в карман халата, и уже у двери обернулся. — Знаешь, Дорохов… Я тебя десять лет лечу. И первый раз — верю, что ты не будешь пить.

— Почему?

— Потому что у тебя глаза другие стали. Не знаю, что с тобой случилось — удар, бог, чёрт лысый. Но ты — другой. Я это вижу. — Он помолчал. — И дай бог, чтобы надолго.

Дверь закрылась. Я остался один (Матвеича выписали вчера, мужик с рукой — перевели в хирургию, палата пустовала).

Послезавтра. Пятнадцатое ноября. Девять дней после пробуждения. Я выйду из больницы, сяду в машину (Толик приедет), поеду по грунтовке — полтора часа до Рассветово. Увижу деревню. Увижу правление. Увижу колхоз — свой колхоз, который я ещё ни разу не видел.

Начнётся — по-настоящему.

А пока — нужно поспать. Потому что последний спокойный сон в моей новой жизни, подозреваю, будет именно сегодня.

Я закрыл глаза. Радио молчало — ночь, программа закончилась, тишина. За окном — ветер, ноябрьский, колючий, гнал по стеклу капли дождя. Или не дождя — мокрый снег? Может быть. Ноябрь в Курской области — это когда дождь и снег одновременно, и ни тому, ни другому не хватает решимости победить.

Как и мне.

Но я — попробую.

Толик приехал за мной пятнадцатого в девять утра — на председательском УАЗике, который выглядел так, словно пережил три войны и проиграл все три. Зелёный, с облупившейся краской, с трещиной на лобовом стекле (косая, через весь обзор — как молния), с дверью, которая закрывалась только если хлопнуть и одновременно поддать коленом. На бампере — грязь. На крыше — грязь. На колёсах — грязь. Грязь здесь была не дефект, а часть конструкции.